Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Космология и универсализм мышления барочных философов в XVIII столетии рассыпались на атомы отдельных позитивных теорий и знаний. Среди добродетелей главнейшими стали здравомыслие и сенсуализм. То, что подтверждено чувственным опытом, ценно, что измышлено схоластическим способом и не может быть проверено на практике – уводит мысль в бесплодные скитания в неведомых эмпиреях. Англичане Энтони Шефтсбери, Джон Локк, Дэвид Юм постепенно утверждали независимость и самодостаточность природы человеческих чувств. Шефтсбери еще был близок неоплатоникам в понимании высшей идеи прекрасного, принадлежащей Богу. Локк более категорично водрузил на алтарь высших знаний человечества опыт и ощущения/чувства. А Юм в 1739 году страстно провозглашал идею, что разум «есть и должен быть лишь рабом аффектов» (аффекты понимаются в качестве вторичных рефлексивных впечатлений). Во многом сенсуалисты, эмпирики и скептики сделали первый шаг на пути к практицизму и механицизму в трактовке человека (известен трактат французского просветителя Ж. О. де Ламетри «Человек-машина» 1747 года, в котором человек уподобляется справляющему естественные потребности автоматону). Они открыли путь к авангардному прагматическому методу создания конвейера жизни у конструктивистов-производственников XX века.

Создатель теории «возвышенного», трактата 1757 года «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного», Эдмунд Бёрк во многом находился под впечатлением трактовки человеческого мира сенсуалистами и эмпириками. «Возвышенное» в понимании Бёрка сжалось от метафизического потрясения – встречи с Божественным и трансцендентным – к механике эмоциональных впечатлений, к аффекту. Среди аффектов (эмоциональных матриц), относящихся к самосохранению, Бёрк употребляет «восторг» – ощущение ужаса и страха при очевидном отсутствии реальной опасности для жизни. Все, что вызывает восторг, Бёрк называет возвышенным. Смутное, неясное, гигантское, мрачное обладают огромной силой воздействия. В отличие от заурядно красивого, они возвышенны и вызывают восторг. Бёрк даже выделяет отдельную группу «отрицательных состояний» (privation), которые могут сложиться в подобие смутной руины: пустота, неопределенность, незавершенность, темнота, одиночество…

Бёрк в немалой степени препарировал, анатомировал наши эмоции и чувства по поводу возвышенного в принципе, руинированного – в частности. И даже открыл эти эмоции и состояния искусственным способом. Ведь сквозь его трактат рефреном проходит мысль о том, что «истинный художник должен щедро вводить зрителей в заблуждение и осуществлять самые благородные замыслы самыми простыми методами»[46]. Эти рассуждения отлично корреспондируют со сценографией и образом искусственных руин в пейзажных парках «чувствительного» восемнадцатого века.

В одном принципиальном для Просвещения парке, Эрменонвиле, маркиза де Жирардена стоит Храм философии. Он посвящен Монтеню, имеет круглую форму, по стилю напоминает модную тогда руину Храма Сивиллы в Тиволи. По диаметру стоят шесть колонн. Каждая – в честь философа, повлиявшего на цельность мировоззренческой системы Просвещения: колонны посвящались Ньютону, Декарту, Вольтеру, Пенну, Монтескье, Руссо. Однако одна колонна не завершена. На ней надпись «Qui l’achevra?» («Кто завершит?»). На земле осталось лежать еще шесть колонн. Полагаю, что эту незавершенность Храма философии можно объяснить не только, как Карамзин в «Письмах русского путешественника», – отрицательным влиянием предрассудков. Можно сказать, что сила возвышенных эмоций, сила воображения всегда разрывает цельность предзаданного замкнутого философского круга. Эта возвышенная руина свидетельствует о капитуляции системного знания перед непознанным и всегда открыта к иллюзорному завершению в мечтах индивидуального посетителя.

Гравюра П.‑Ф. Муатта по рисунку Жана-Батиста Удри. Иллюстрация к басне Лафонтена «Члены тела и желудок». 1736. Собрание Сергея Хачатурова

На одной из иллюстраций 1736 года к басням Лафонтена Жана-Батиста Удри в усадебном парке с рощами и полянами изображен лежащий человек-руина. Раскинув руки, он покоится рядом с классицистическими обломками статуи, колонны и стены.

Любопытно содержание басни. Вот ее часть в переводе А. Зарина: