Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Сама Луиза тоже беспокоится: всё шло к тому, что с Ганской ей не ужиться. Хотя именно она занималась поиском парижской квартиры для Эвелины в районе церкви Мадлен. Бальзак просил, чтобы жильё стоило не более трёхсот франков в месяц, было обставлено мебелью и оформлено на имя г-жи де Брюньоль. «…У дам не будет паспортов… Госпожа Ганская хочет теперь, чтобы там и для меня была комната, в которой я мог бы временно поселиться… Надо все это хранить в глубокой тайне… В будущем я во всех отношениях уверен… Анна очень меня любит, и я не сомневаюсь, что в доме будет чудесное и самое сердечное согласие…»{491}

Луиза с возложенным на неё секретным поручением справилась с присущей ей добросовестностью, обставив квартиру (на улице де ла Тур, 18) добротной мебелью и дорогими коврами.

Приезд в Париж стал лишь некой экскурсией, своего рода «рекогносцировкой» места их возможного проживания в будущем. Именно поэтому Ганская решительно отказалась посещать парижские рестораны. Она боялась столкнуться там с польскими эмигрантами из числа аристократов, которые могли бы её узнать.

– Но где же мы будем обедать? – удивился Бальзак.

– У тебя, в Пасси, – ответила, серьёзно посмотрев на любовника, Эвелина. – Да, и эта… кухарка… как её…

– Луиза? – подсказал Оноре.

– Ну да, Луиза. Она мне не нравится. Я хочу, чтобы ты её рассчитал…

– Мадам Брюньоль мне очень помогает, Ева. Луиза живёт у меня уже несколько лет. И если бы не она…

– Повторяю, она мне не нравится…

Ганская настояла на своём: Луиза де Брюньоль была уволена. Правда, не сразу, ведь Оноре по-прежнему нужна было хорошая помощница…

* * *

До конца лета (1845) любовная пара предпринимает длительное путешествие. Сначала по Франции (Фонтенбло и Руан), потом – по Голландии и Бельгии.

Позже Бальзак будет долго перебирать в памяти все местечки и города (а их будет более двух десятков), в которых они с Евой побывали. В свойственной ему фантазийной манере в отношении некоторых из них Оноре придумает смешные характеристики: «Петербург – манящий к себе палец. Дрезден опирается на виолу. Канштадт сидит в кресле. Карлсруэ держит саблю. Фонтенбло сжимает факел. Бурж опирается на золотой шар. Тур протягивает три миндаля. Блуа держит грушу. Париж сжимает в руках пять корон. А Пасси, Фонтенбло! Это гений Бетховена, это возвышенное! Брюссель достоин Канштадта и нас. Это триумф двух соединившихся нежностей… Потребовались мгновения свободы в Лионе, чтобы я догадался, какая ты очаровательная, какая божественная красавица!.. О! Как я страдал на набережной Роттердама. Об этом известно лишь мне да Господу Богу»{492}.

«Роттердамские страдания» – это об их ссорах. В Голландии оказались шикарные антикварные лавки. Ганская была недовольна. Её «драгоценный Бильбоке», казалось, потерял ощущение реальности. Он заходил в первую попавшуюся антикварную лавку и начинал «хватать всё подряд», расточительно соря деньгами. Эвелина, видя такое дело, тихо дулась. Иногда она, возмущённая транжирством Оноре, высказывала всё, что у неё накипело на сердце. Потом замолкала и… вновь дулась.

Гром грянул, когда Бальзак купил шкаф чёрного дерева, приобретённый им «всего за триста семьдесят пять флоринов». Огромные деньги за какую-то рухлядь! Эвелина и это бы стерпела, но то был уже не первый шкаф, и она… взорвалась! Гневу Ганской не было предела. Можно представить, что тогда наговорила разъярённая панночка транжире. По крайней мере, Оноре навсегда запомнит как злополучный шкаф, так и Роттердам с его антикварными лавками…

В конце августа 1845 года, находясь в Брюсселе, Бальзак и Ганская расстанутся.

Но уже через месяц, побросав все дела, Бальзак сломя голову мчится в Баден-Баден. «Я думаю только о тебе, – пишет он Ганской. – Мой ум уже не повинуется мне…»

Неделя в Баден-Бадене промчалась, как один день. Пши-и-ик – и нет! Как побывал в эдемском саду. Тем тяжелее возвращение. 5 октября Бальзак уже в Пасси. Работы непочатый край: следует во что бы то ни стало закончить «Блеск и нищету куртизанок». А времени (о, время!) в обрез.