Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Двадцать третьего числа он отправляется в Шалон-сюр-Сон (в Бургундии, южнее Дижона), где его дожидаются «бродячие акробаты». Ганская с дочерью и зятем намерены зиму провести в Неаполе. Встретившись, путешественники садятся на пароход и речным путём за шесть дней добираются до Тулона. Оттуда до Марселя рукой подать. А из Марселя до Неаполя прямой пароходный маршрут. Пока находились в Тулоне, морской префект, адмирал Шарль Боден, пригласил Бальзака и его окружение осмотреть на катере тулонский рейд.

1 ноября весёлая семейка «акробатов» садится на пароход «Леонид» и отправляется из Марселя в Неаполь. По пути они делают остановку в Чивитавеккья. Стоит напомнить, что там в это время французским консулом не кто иной, как Анри Бейль, он же Стендаль. Пройдут годы, но этот человек всегда будет вспоминать, как после отъезда Бальзака долго мечтал о приезде в Чивитавеккья женщины, хотя бы отдалённо напоминавшей ему г-жу Ганскую.

Три дня в Неаполе, и Бальзак, оставив там Эвелину с молодыми, отправился в обратный путь. В этот раз море было сродни с мрачными мыслями Оноре. Пароход «Танкред», на борту которого оказался наш путешественник, попал в жестокий шторм, сопровождавшийся сильной грозой, ливнем и шквальным ветром. Бальзак впервые плыл на судне во время шторма. Всё его тело трясло от ужаса. Кто-то из моряков посоветовал немного выпить, тогда, мол, отпустит. Чуть «отпустило» лишь после шестой бутылки шампанского. Хотелось одного – дотянуть до берега…

Дотянули. Но всё тело по-прежнему трясло. «Скорая помощь» явилась в виде… антикварных лавок, коих в Марселе было видимо-невидимо. Лишь обойдя большинство из них, Оноре постепенно пришёл в себя. Впервые за многие дни он радовался, что рядом не было Эвелины – она бы точно не возрадовалась его «выздоровлению».

Результат одного дня в порту Марселя: 95 тарелок и набор супниц, соусников и блюд на сумму в 1500 франков. Помимо этого, он сделал заказ на рожки из китайского фарфора, великолепные резные книжные шкафы высотой три метра и шириной десять метров и турецкий ковер{493}.

И вот Париж. Пустота и безжалостный письменный стол, который, кажется, только посмеивался: за работу, лентяй! Да уж, лентяй. Последние полгода Бальзак провёл (как считал сам) в лености и полной расхлябанности. И в результате почти ничего не написал. Понимая это, он зол и раздражён.

Из письма Бальзака Ганской: «Писать крайне трудно… Мы должны воссоединиться. После Дрездена я ничего не сделал… Мое сердце так же изношено, как и мозг, равнодушно ко всему, что не является частью себя, а ведь еще надо зарабатывать состояние» {494}.

Следовало наверстывать упущенное. Бальзак много пишет. И крайне мало отдыхает. Но даже короткой передышки ему достаточно, чтобы перечитывать письма Эвелины. Эти письма откровенны и очень интимны. Прочитав, он тут же садится писать ответ. Тоска, одна тоска… И лишь письма от Ганской согревают его.

«Три твоих последних письма – сокровище для сердца. Ты отвечаешь всем моим честолюбивым стремлениям, всем грезам любви, рожденным воображением. Как я счастлив, что внушил такую любовь… В разлуке твои три письма приводят мне на память ту Еву, какой ты была в Бадене, тот чудесный порыв сердца… Ах, волчишка, любовь, бурная и долгая любовь, неразрывно связала нас»{495}.

А рядом никого. Хотя – нет: рядом Луиза Брюньоль. Вот она, «мишень для битья».

Из письма Бальзака Ганской (16 декабря 1845 года): «Не стоит волноваться из-за экономки. Я ее выгнал. Все улажено. Участь ее решена. Она попросила позволить ей навещать меня. Я ответил: “Никогда”»{496}

Со стороны Бальзака такое поведение по отношению к преданной домохозяйке выглядело как предательство. Именно так восприняла это г-жа Брюньоль, потребовавшая в качестве отступных 7500 франков. Поразмыслив чуть-чуть, она увеличила размер компенсации, заявив, что хотела бы ещё… патент на табачную лавку. Оноре ничего не оставалось, как призвать на помощь доктора Наккара, находившегося в приятельских отношениях с неким «директором» табачной торговли.