Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

«Три часа подряд прошатался я и сделал множество приобретений. Во-первых, желтая чашка за пять франков. Стоит она по меньшей мере десять, это истинное произведение искусства. Во-вторых: синяя ампирная чашка – севрский фарфор, – которую предлагали Тальма. Она невероятно богато расписана. Один букет цветов, который ее украшает, стоит двадцать пять дукатов (а я заплатил за нее только двадцать франков). В-третьих: шесть кресел, отделанных с королевской роскошью. Четыре я сохраню, а два мне переделают в козетку. Какое великолепие! Вот видишь, мы уже почти обставили маленький салон, и всего за двести сорок франков!..

Две вазы из севрского фарфора. Стоимость их от пятисот до шестисот франков (сохрани это в тайне), а мне они достались за тридцать пять. Такого случая у меня еще не было. Парижане в сущности не знают Парижа. Обладая временем и терпением, здесь можно найти все и к тому же еще по дешевке. Ты просто откажешься мне поверить, когда увидишь желтую королевскую чашку, которую я приобрел за пять франков»{501}.

Теперь – люстра. Без неё никак. Без сногсшибательной люстры «дом Евы» будет выглядеть совсем непрезентабельно. И если уж покупать – то из сокровищницы каких-нибудь курфюрстов. И Оноре сбивается с ног, чтобы подыскать «что-нибудь этакое». Конечно, нашёл.

И с восторгом описывает покупку Еве: «Она принадлежала германскому императору, в ней двести фунтов веса. Сделана она из массивной бронзы, которая одна только стоит по два франка пятьдесят сантимов за килограмм. Мне же эта люстра достанется за четыреста пятьдесят франков – это стоимость одного металла, то есть даром. Ты будешь жить элегантно и богато, как королева, окруженная всем, что только может предоставить искусство. И при этом капитала нашего мы не тронем… Я обшарил все уголки Парижа. Настоящие вещи дорожают со дня на день»{502}.

Продолжая про тот же «счастливейший» февральский день, Бальзак пишет: «Маленький пейзаж принадлежит кисти Рюйсдаля, Мивилль завидует мне – ведь я купил Натуара и Гольбейна за триста пятьдесят франков»{503}.

«…Неужели же ему ни разу не пришла в голову мысль, – задаётся вопросом Цвейг, – почему эти болваны торговцы картинами продают именно ему Гольбейна за триста франков? Но он не ставит себе этого вопроса. Он мечтает. Он фантазирует. И он покупает. На каждом углу его подстерегает какая-нибудь фантастическая сделка»{504}.

Действительно, Бальзак, кажется, ни разу не задался вопросом: почему вокруг так много антикварщиков-недотёп, сбывающих ему бесценные раритеты – полотна, вазы, мебель за символические суммы? Ответ прост: он верил в то, во что ему хотелось верить. А потому… продолжал покупать.