Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Наконец-то! Последние пару месяцев Оноре извёлся. Что бы он ни делал, его мысли постоянно возвращались к Еве. Они обязательно должны пожениться! Но с браком не ладилось. В случае замужества с французским подданным Ганская лишалась прав собственности. И от этого можно было сойти с ума! Месяц пролетал за месяцем, а он никак не мог сосредоточиться на работе. «Крестьяне» окончательно забуксовали. Свежие листы рукописи, пылясь на столе, громоздились без дела. Жирарден, уже не извиняясь, отдавал пальму первенства г-ну Дюма. У Дюма динамичный сюжет, отмахивается он от претензий Бальзака.

Что тут сказать в оправдание – разве промолчать. Его «Мелкие буржуа» уже которую неделю не двигаются с места; никак не удавалось завершить другую тягомотину – «Блеск и нищету куртизанок». Изначально Оноре планировал написать три полновесные части, но книга становилась всё толще, и автор, увлекшись, развил сюжет четвёртой части. Писалось тяжело, тяготила неопределённость с Ганской. Постепенно наваливалась депрессия. «Мой дух, мой разум застыли на месте… Во мне всё вызывает скуку, всё раздражает меня».

Ко всему прочему донимают критики. Ему уже сорок пять, но ряды завистников стали только теснее. Зависть – разлагающая ржавчина души – не даёт покоя как старым недругам, так и начинающим бездарям. Талант другого либо покоряет, либо изматывает. Пока казалось, что его талант многих просто изводил.

«Они упорно отрицают мое произведение в целом, – делится Бальзак с сестрой, – чтобы удобнее было вырывать из него детали; мои чистоплюи критики стыдливо отворачиваются от некоторых персонажей “Человеческой комедии”, к несчастью, столь же правдивых, как и прочие, и выделяющихся на фоне обширной картины нравов нашей эпохи; в наше время, как и во все времена, имеются пороки; что же, они хотят, чтобы я во имя невинности вымазал одной белой краской все две или три тысячи персонажей, фигурирующих в “Человеческой комедии”? Посмотрел бы я, как бы они принялись за дело. Я не выдумываю мужа и жену Марнеф, Юло и Филиппа Бридо, их встречаешь на каждом шагу в пределах нашей старой цивилизации. Я пишу для взрослых людей, а не для юных девиц!»{509}

Оноре даже не догадывается, что плод его воображения – шагреневая кожа — уже давно стала воплощать в жизнь страшный маховик саморазрушения. Вступив в изнурительную борьбу с обстоятельствами и сгорая от честолюбия, Бальзак, сам того не ведая, мчался навстречу собственной погибели…

* * *

В один из дней Оноре спешит к портному Бюиссону (делает заказ и одновременно занимает деньги) и почти бегом назад. Дома его ждёт уйма работы. На углу улицы Ришелье и бульвара он, задумавшись, перескакивает через сточную канаву и… падает. Быстро встать не может: резкая боль в голеностопном суставе едва не лишает его сознания. Добраться до дома помогают прохожие.

Доктор Наккар, явившийся по первому зову, ахнул: разрыв связок. Правда, тут же успокоил: при таком характере травмы, заявил он, запросто мог бы быть перелом. Две недели покоя, из дома – никуда. Лучше – постельный режим…

Этот невыносимый постельный режим! А ведь Бальзака ждёт Италия! Его ждёт Ева! О, Mamma Mia!..

В конце марта, чуть прихрамывая, Оноре отправляется в дорогу. 21-го числа он садится в Марселе на борт парохода «Ментор», который выходит в море. 24 марта Бальзак в Чивитавеккья, а 25-го – уже в Риме, в объятиях Евы!

«Рим, хотя я и пробыл там совсем немного времени, останется одним из самых прекрасных моих воспоминаний».

Бальзак ничуть не преувеличивал своего восторга. В «Вечном городе» они с Евой наслаждались в течение целого месяца. Жаркие ночи. А днём – музеи, прогулки по узким улочкам и, разумеется, посещение антикварных лавок. В этот раз «волчишка» (нежное прозвище, данное Оноре Эвелине) была более покладистой и не жалела денег из своей «сокровищницы». Рим стал «букетом» всех его желаний.