Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Когда закипает гнев, разум мутнеет. Г-же Брюньоль не терпелось отомстить. Прежде всего, конечно, Ганской (которую просто ненавидела), а также бессовестному хозяину. Оноре, Оноре… Откуда ему было знать, что у неё, Луизы, имелись свои виды на этого одарённого природой человека? Разве все эти годы она не была с ним учтива, мила и ласкова? А сколько сносила пар обуви, бегая то в типографию, то в книжную лавку, а то и вовсе – уладить дела с привередливыми кредиторами? Ну и… интимное. Оноре, мальчик, он столько работал, не отходя от письменного стола! Поэтому иногда ему требовался полноценный отдых, чтобы развеяться, забыться, прийти наконец в себя. И г-жа Брюньоль была всегда готова протянуть ему руку помощи (да и не только руку). Эта бесчувственная, фригидная полька – что она могла ему дать, кроме страданий?! Зато уж она-то, Луиза, прекрасно знала, как сделать этого взрослого ребёнка по-настоящему счастливым. О, как она любила эту благодарную улыбку на его пухлых губах. Оноре…

Ганская в Париже – это конец всем грёзам г-жи де Брюньоль, крах всему. Именно из-за этого – чтобы испортить этой негоднице жизнь, – следовало действовать до конца. А для этого у Луизы имелись серьёзные козыри: письма.

В апреле 1847 года Бальзака уже нет на улице Басс. Ни его, ни г-жи Ганской, ни г-жи Брюньоль. Оноре занимается собственным домом на рю Фортюне, расставляя там свои «китайские вазы», развешивая картины, руководя сонмом рабочих, которые где-то штукатурят, где-то красят, а где-то громко стучат молотками. Свой дом – дело нешуточное. Мысли Бальзака только об одном – о милой Еве и о том, как они скоро здесь обоснуются, радуясь своему непомерному счастью. Занятый ремонтом Бальзак мало пишет, не до этого.

Перед нами – вернувшийся из прошлого Оноре-адмирал, волею судьбы оказавшийся на капитанском мостике очередного грандиозного ледокола. Свистать всех наверх, по местам стоять, вахту держать! Через каких-нибудь полгода здесь всё должно быть готово к приёму Хозяина и Хозяйки. А потому – работать и работать! Отлынивающих – за борт!..

И вот, раскачиваясь на своём корабле, Оноре, временно став военачальником, забывает о главном – о собственной безопасности. Не будучи профессиональным военным, но раз за разом влезая в эту шкуру, он не знает главного: сила любого полководца в его тылах. Чем надёжнее тылы – тем крепче передний строй. И это азбука военного искусства. Надёжность тыла базируется на секретности. Ведь секретность – это прежде всего организация и порядок. Но у Бальзака всё шиворот-навыворот и вверх тормашками. Как копна растрёпанных волос на его голове.

Кстати, о голове. Страдая головными болями, романист уже почти ничего не пишет. Ряд исследователей приписывают Бальзаку хронический арахноидит и даже менингит[170]. Но это вряд ли. Скорее всего, у не знавшего отдыха писателя, страдавшего ожирением и переживавшего стрессы, имела место гипертоническая болезнь, клинически проявлявшаяся в виде гипертонических кризов. Подтверждением этому служит и тот факт, что при сильных головных болях хороший эффект давали кровопускания, в том числе – гирудотерапия (пиявочное кровопускание).

У Бальзака хандра, почти депрессия. Издатели отворачивают носы. «Модеста Миньон» и «Крестьяне» не оправдали надежд. «Граф Монте-Кристо» и «Королева Марго» оказались намного успешнее. За пару лет Александр Дюма совершил то, о чём Бальзак мечтал многие годы; конкурент сделался истинным королём романа-фельетона. Для читателей Бальзак оказался слишком скучен. Даже шалопай Эжен Сю – и тот успешнее. Денежные ручейки потепенно утекали в карманы других, более читаемых. Всё это очень-таки болезненно – как щелчок по носу.

Впрочем, впереди Бальзака ожидало нечто более ощутимое – настоящая оплеуха. Потеряв бдительность, совсем не думая о секретности своего тыла, Оноре, расслабившись, допустил досадную оплошность, обидев своего секретчика. Речь, конечно же, о г-же де Брюньоль. Луиза знала всё. Всё – это всё. Даже где на теле Оноре волосатая родинка. Но нет, не это – не это! – было главным в секретном бальзаковском архиве. И даже не его долговые бумаги и векселя, пусть даже сомнительного качества. Всё не то. Главным секретом в ящичке секретчика, конечно же, являлись письма. Основу всей секретной переписки Бальзака составляли его письма: Ганской и от Ганской. Эта переписка – некий архив под грифом «Совершенно секретно. По прочтении сжечь».

В те времена письма сжигались редко; по крайней мере, «по прочтении». Письма не жгли – их перечитывали. С ними даже засыпали, держа у груди. Целовали, плакали, грустили и… (только – тс-с!) обязательно нюхали! Не понюхав, как уловить запах любимой (любимого)? Ну а сжигали потом. Когда приходила пора – например, перед уходом в Вечность. Но никак не тогда, когда эти письма являлись «целебным бальзамом» страстной души.