Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Вот и Бердичев, откуда до Верховни, как рассказывали, два шага. Может, и два. Только где она, эта Верховня? Дорога, как ему показалось, закончилась. На помощь пришёл неизвестно откуда взявшийся местный француз-портной, пообещавший, что Бальзака доставят в Верховню по степи. В глазах Бальзака степь – это «прерии Фенимора Купера».

13 сентября, на закате дня, Бальзак прибывает в Верховню. «В половине шестого меня разбудил крик иудея, увидевшего Землю обетованную. Я увидел Лувр или греческий храм, позолоченный заходящим солнцем и глядящий на долину. Это была третья долина, которую я увидел после того, как пересек границу!»{538}

Оноре заявился как гром среди ясного неба. Письмо, в котором он извещал о своём приезде, дойдёт сюда лишь через десять дней после его прибытия.

Бальзак – сестре Лоре Сюрвиль:

«Дом у них – настоящий Лувр, а поместье величиной с наши департаменты. Невозможно представить себе, какие тут просторы, как плодородна земля, которую никогда не удобряют, а засевают хлебом каждый год. У молодого графа и молодой графини вдвоем имеется около двадцати тысяч крестьян мужского пола, то есть в общем у них тысяч сорок “душ”, но, чтобы обработать все эти земли, понадобилось бы четыреста тысяч душ. И засевают тут лишь столько, сколько можно убрать…»{539}

Во втором своём письме сестре (ноябрь 1847 г.) Оноре пишет:

«У меня восхитительные апартаменты, состоящие из гостиной, кабинета и спальни. Кабинет оштукатурен в розовый цвет; в нем есть камин, превосходные ковры и удобная мебель. Во всех окнах прозрачные стекла, так что я вижу округу во всех направлениях. Можешь себе представить, как выглядит этот Лувр – у них пять или шесть таких апартаментов только для гостей»{540}.

Правда, писателя в Верховне многое откровенно озадачивает:

«…Эта страна удивительна тем, что наряду с величайшей роскошью тут недостает самых обыкновенных предметов, необходимых для комфорта. Здешнее поместье единственное, где употребляют карселевскую лампу и где устроена больница. В доме видишь зеркала в десять футов высотой, а стены не оклеены обоями… Мы отапливаемся здесь соломой… За неделю в печах сгорает столько соломы, сколько ее бывает на рынке Сен-Лоран в Париже…»{541}

Будучи в душе предпринимателем, Бальзак садится за деловые подсчёты. Итак, в распоряжении братьев Мнишеков (Ежи и Андре) почти 60 тысяч дубов. Дубы для оборотистого буржуа – это целое состояние! В Европе железнодорожный бум. И если из этих дубов изготавливать шпалы… О! В глазах Оноре замелькали шестизначные цифры…

«Франция нуждается сейчас в огромном количестве дуба для железнодорожных шпал, но этого дуба у нас почти нет. Он необходим нам и для строительных целей, и для столярных поделок. Мне известно, что цены на дуб выросли почти вдвое… Сплавить шестьдесят тысяч этих стволов – дело не шуточное».

Подсчёты показывают, что один дубовый ствол обойдется минимум в десять франков. Это – тут; и в двадцать – после перевозки, то есть – уже там, на месте. Речь об одном обработанном стволе (без сучьев и коры). Но нужны-то не брёвна – шпалы! То есть эти самые брёвна ещё следовало должным образом распилить на десятифутовые шпалы. А это немалые деньги. Так что миллионы на дубах, понимает Бальзак, явно не заработать. Хотя тысяч четыреста – вполне.