Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

«Я все нашла там в образцовом порядке, везде такая чистота, что самой рачительной хозяйке не к чему было бы придраться. У тебя два хороших сторожа, я считаю их честными людьми: им хочется, чтобы ты поскорее вернулся. Они сказали мне, что их не раз уверяли, будто ты вот-вот приедешь, но они видели, что говорится так для того, чтобы они не ослабляли усердия в работе. Твой архитектор бывает в доме, как мне сказали, раз в неделю. Я, дружочек, всегда в твоем распоряжении, и ты знаешь, что я очень рада бываю, когда могу быть чем-нибудь полезной тем, кого я так люблю. Можешь рассчитывать на меня во всем и для всего в любой час моей жизни…»{543}

Как бы хорошо ни было ему в этом заснеженном крае, дела звали в Париж. Устройство «дворца» требовало догляда и… новых финансовых вложений. Ждали своего часа и дела литературные. Впрочем, были и другие заботы. Во-первых, 31 января наступал срок платежей по его векселям на сумму в 30 тысяч франков. Ситуация на рынке ценных бумаг сгущалась; акции компании Северных железных дорог летели в тартарары. Бальзаку следовало быть в Париже. И во-вторых, в столице было неспокойно. Назревала революционная ситуация. Лозунг «Хлеба и зрелищ!» никто не отменял – того гляди, народ примется за старое и начнёт строить баррикады. Париж! Да, он должен быть в Париже…

30 января Бальзак, «словно опавший листок, уносимый студеным ветром» (П. Сиприо), покидает Верховню, отправившись в обратный путь. Оноре садится в сани, на нём тёплая лисья доха, сверху которой специально сшитая местным портным «шинель, накидываемая поверх шубы и напоминающая стену».

На обратном пути Оноре терзают разные мысли. Прежде всего, о себе и Еве. Получится ли у них что-нибудь? Всю дорогу Оноре сильно мёрзнет, однако это его совсем не трогает. Цель, которую он ставил перед приездом в Россию, не была достигнута.

Во-первых, за все эти месяцы ему так и не удалось чем-либо помочь Эвелине. А во-вторых, он так и не определился относительно своей женитьбы. Спрашивается, зачем вообще приезжал? Ганская постоянно уклонялась от ответа. Эвелину больше занимало другое – дочь Анна и её муж. Анну одолевали дальние родственники Руликовские, мечтавшие через судебную тяжбу оттяпать часть её имущества. У Ежи Мнишека имелись свои проблемы – он беспрестанно болел; доктор Кноте прописал ему специальную «оздоровительную» диету.

Жизнь стремительно пролетала. Даже старели его любимые герои. А он… он даже ещё не женился.

А. Моруа: «Созданные им персонажи постарели вместе с ним; многие из них умерли. На кладбище Пер-Лашез уже был великолепный памятник, под которым покоились Эстер Гобсек и Люсьен де Рюбампре. Вотрен стал префектом полиции, Растиньяк вторично получил министерский портфель. Разумеется, было бы очень хорошо, если бы поэт мог оживить эти тени, которые, как мертвые герои Гомера, жаждали собраться вокруг него. Персонажи, ищущие своего создателя, теснятся в прихожих его незаконченных романов. Бальзак принимает их, он знает, что можно было бы сделать с ними, но боится, что у него не хватит сил завершить свою эпопею. Вот о чем он думал, когда, кутаясь в мех, наброшенный ему на плечи Евой Ганской, ехал в санях по унылой заснеженной равнине»{544}.

Вообще, ситуация с женитьбой для Бальзака изменилась к худшему. Ева наконец открылась, назвав вещи своими именами. Да, она не прочь их встреч, но замуж… Как сказала сама, замуж она не готова. То есть Ганская не желала выходить за Оноре! В этом и заключался для Бальзака трагизм ситуации. По сути, ему дали от ворот поворот (вроде, так говорят русские?). Кто виноват? – терзался Бальзак. Кто?!