Бесконечная империя. Россия в поисках себя

Мы все хорошо помним попытки спасти Советский Союз, предпринимавшиеся вплоть до августа 1991 г., — и сегодня многие политики утверждают, что в несколько иных обстоятельствах они были бы не безнадежны. На наш взгляд, данные утверждения несостоятельны. Империи не могут превратиться ни в федерации, ни в интеграционные союзы — по крайней мере, истории неизвестны подобные прецеденты. Для «федерализации» империи необходим долгий и последовательный трансферт полномочий в регионы, причем порой опережающий требования самих регионов — вплоть до того, что имперский центр становится в большей мере экономическим и культурным, чем политическим (история не знает подобных примеров — нечто отдаленно напоминающее это можно видеть в уже отказавшейся от империи Великобритании начиная с конца 1990-х гг.[778]

). Формирование же интеграционного блока между метрополией и ее некоторое время назад отделившимися колониями вообще представляется нонсенсом: распад империй почти всегда сопровождается затяжным экономическим кризисом на их прежней периферии, и потому интегрироваться с обломками империи для центра оказывается если не смерти подобно, то неоправданно накладно. Именно поэтому европейские метрополии либо вообще не стремятся поддерживать особые связи с бывшими колониями (к таковым относятся Германия, Бельгия, Голландия и Португалия), либо ограничиваются созданием аморфных объединений вроде Британского содружества и координацией действий на международной арене в рамках ассоциаций типа основанной в 1970 г. Франкофонии или действующей с 1949 г. Организации иберо-американских государств

[779]

. Собственно говоря, Содружество независимых государств по степени своего реального влияния на происходящее на постсоветском пространстве в целом соответствует последним из упомянутых структур, и поэтому, если трезво оценивать его с сегодняшних позиций, выглядит не ущербным интеграционным объединением, а, скорее, единственно возможным результатом процессов, запущенных в СССР во второй половине 1980-х гг.

Разрушение советской империи как прямого исторического наследника Российской стало важным шагом вперед в истории той части мира, которая с начала XIX века находилась под властью Санкт-Петербурга/Москвы. Оно открыло пути к воссоединению части бывших зависимых территорий с Европой (что справедливо прежде всего в отношении стран Балтии); запустило процесс формирования национальных идентичностей в государствах Центральной Азии; инициировало дальнейший распад стран, попытавшихся вести себя имперским образом (например, Грузии и Азербайджана); продемонстрировало сложность формирования современных институтов как в метрополии, так и в ее бывших колониях. Важнейшим уроком истории Советского Союза, как нам кажется, стало то, что если империя, управляющая отдаленными заморскими владениями, может сохранять явное цивилизационное доминирование метрополии над покоренными территориями, то в империи, инкорпорирующей таковые в единое государственное целое, метрополия в социально-культурном отношении если и не опускается до уровня периферии, то усваивает значительное число присущих ей поведенческих стереотипов. Россия как активно спонсировавшая свою периферию метрополия, казалось бы, не могла не выиграть от окончания своего затянувшегося имперского эксперимента — но сейчас становится понятно, что этот выигрыш оказался практически незаметным, зато с течением времени имперские нотки во внутренней и внешней политике Кремля проявляются все отчетливее. Почему это произошло? На наш взгляд, к тому имеются как минимум четыре значимых предпосылки.

Предпосылки возрождения имперскости