Бесконечная империя. Россия в поисках себя

Россия сегодня именуется федерацией (а Конституция даже указывает на равнозначность понятий «Россия» и «Российская Федерация»[800]), однако она существенно отличается от любых других федераций как минимум двумя важными обстоятельствами. С одной стороны, хотя еще в конце 1991 г. решением Верховного Совета РСФСР эта ставшая независимой республика была переименована в Российскую Федерацию и формально новое государство возникло в тех же границах, что и бывшая советская территория[801], неопределенность с полномочиями регионов потребовала подписания 31 марта 1992 г. Федеративного договора, разграничившего полномочия между «федеральными органами государственной власти» и «суверенными республиками в составе Российской Федерации»[802]

(соглашение о разграничении полномочий между центром и «органами государственной власти краев, областей и городов Москвы и Санкт-Петербурга» стало отдельным документом, подписанным в тот же день)[803]. При этом одна из национальных республик на территории России — Чечено-Ингушетия — de facto распалась, и одна из ее частей 12 марта 1992 г. объявила себя независимой Чеченской Республикой[804]

и от подписания Федеративного договора уклонилась. Позже, в результате принятия новой Конституции России на референдуме, проведенном после конфликта между президентом Б. Ельциным и Верховным Советом, Федеративный договор перестал быть государствообразующим в силу заявленного в Конституции приоритета ее норм над любыми другими[805]. В конце 1994 г. Российская Федерация вступила в конфликт с Чеченской Рeспубликой (которую, по сути, признала отдельным государством, подписав с ним 25 мая 1992 г. соглашение о выводе российских войск и разделе вооружений на территории республики, подтвержденное Хасавюртскими соглашениями 31 августа 1996 г.[806]) и, несмотря на унизительные поражения середины 1990-х гг.[807]

, инкорпорировала ее в свой состав к началу 2000-х[808]; в мире за последние 100 лет неизвестны прецеденты расширения границ федераций столь неординарными методами (присоединение Крыма в 2014 г. стало вторым случаем подобного рода, осуществленным Москвой, — хотя в данном случае можно говорить о значимых отличиях от первого). С другой стороны, любая федерация четко определяет права и возможности органов местного самоуправления — и, в частности, выборности глав субъектов федерации; ни в одной из ныне существующих в мире федераций не существует практики ни «предложения» таковых центральными властями (что практиковалось в России в 2005–2012 гг.[809]), ни тем более отрешения их от власти «в связи с утратой доверия» и назначения по собственному усмотрению федерального руководства новых глав субъектов федерации, пусть даже пребывающих в статусе «и. о.»[810]

. Подытоживая, мы утверждаем, что за почти 30 лет, прошедших со времени формального провозглашения государственного суверенитета РСФСР, произошла резкая смена вектора развития страны: от вполне «федеративного» призыва регионам «брать столько суверенитета, сколько смогут проглотить»[811], до распространения управленческих практик, свойственных унитарным государствам. Последней новацией стало, как известно, дополнение ст. 67 Конституции России пунктом о том, что «На территории Российской Федерации в соответствии с федеральным законом могут быть созданы федеральные территории; организация публичной власти на федеральных территориях устанавливается указанным федеральным законом»[812], что, по сути, легализует право центральной власти на изменение границ субъектов федерации. Иначе говоря, сегодня можно говорить, что Россия не справилась с постимперским вызовом; многообразие ее субъектов, приобретенных исторически различными путями, обусловили неспособность Кремля сформировать реальную федерацию, а где нет федеративной структуры, там неизбежно формируется унитарная — которая и стала утверждаться в России начиная с середины 1990-х гг. Таким образом, на наш взгляд, неготовность элит принять ценности федерализма стала исторически и логически первой фундаментальной причиной возрождения российской имперской структуры.