Бесконечная империя. Россия в поисках себя

Распад европейских империй на протяжении ХХ века (который относительно условно, если не сказать некорректно, именуется большинством историков деколонизацией[780]) не отличался единообразием форм и методов. Он мог быть относительно мирным, как в случае с Британской империей, которая (за редкими исключениями типа Восточной Индии [Бангладеш] или Кении[781]) не стремилась военными методами противостоять набиравшим силу движениям в поддержку независимости периферийных народов, и сопровождаться жестокой борьбой с выступавшим за свободу населением колоний, как, например, это происходило в случаях с Францией и ее войнами в Индокитае и Алжире[782] или Португалией, до последнего защищавшей свои владения в Анголе и Мозамбике

[783]. В результате на окраинах бывших империй могли создаваться относительно устойчивые национальные государства (как, например, в Ботсване или Малайзии[784]), а могли и возникать кровавые конфликты — как международные (например, между Индией и Пакистаном в 1947, 1965 и 1971 гг.[785]), так и локальные (например, в бельгийском Конго (ДРК) в 1960–1961 и 1996–2006 гг., в Анголе в 1975–2002 гг. или в Руанде вплоть до 1993 г.[786]

). Однако если говорить о метрополиях, то результат был практически всегда одинаковым: имперский центр терял как свои поселенческие колонии, так и контролировавшиеся военным образом владения; переживая «постимперский синдром», он консолидировался, становясь в некоторой степени даже более «национальным» государством, чем был прежде.

В постсоветской реальности процессы на периферии были столь же вариативны, как и в постимперской европейской: хотя роспуск Союза прошел довольно мирно: жертвы, вызванные вмешательством правительственных войск в Вильнюсе, Баку или Тбилиси[787], были несопоставимы даже с теми, которые отмечались в период деколонизации Индии[788], после устранения союзного центра между новыми государствами и внутри них начались серьезные военные конфликты — от столкновения Армении с Азербайджаном за Нагорный Карабах до гражданских войн, вызванных религиозными (как в Таджикистане[789]) или этническими (как на территории Молдовы, Грузии и (отчасти) Украины

[790]) факторами (новая Россия, заметим, приложила руку к разжиганию многих из них[791]). Однако при этом в самой самоопределившейся метрополии не случилось главного — постимперской консолидации, которая была хорошо заметна во всех европейских кейсах.

Причина такого положения дел понятна. Даже сократившись до масштабов современной России, наша страна не перестала быть той «матрешкой», в которую она превращалась на протяжении столетий. После распада СССР в составе России осталась не только ее огромная поселенческая колония, Сибирь, «национальные» республики которой не обрели суверенитет во многом лишь потому, что ко времени начала перестройки не имели статуса «союзных» (но, напомним, и Казахстан не имел его вплоть до 1936 г.[792]), но и территории, приобретенные чисто насильственным путем в ходе агрессивных войн XIX века (в частности, республики Северного Кавказа) и в полной мере испытавшие на себе жестокость не только российского[793]

, но и советского империализма[794]. Поэтому если европейские страны после роспуска своих империй смогли в полной мере сосредоточиться на обеспечении экономического развития, политической интеграции друг с другом и расширении пространства прав человека, то «новая» Россия занялась во многом тем же, чем увлекалась и «старая»: насаждением воли Кремля в отношении периферийных территорий и созданием очередных «вертикалей власти». Однако новая система управления периферией изначально отличалась от советской тем, что если в СССР союзные республики обладали формальным правом выхода из состава Советского Союза[795], то в Российской Федерации такая возможность не предусматривалась[796]; к тому же различия в статусах национальных образований и областей постепенно сводились на нет.