Безрукий воин. Три подвига Василия Петрова

– Да, ждет. Все надеются, что вы снова примете полк. И командир бригады так считает и просит передать вам это. Выходит, дело за вами.

– По-вашему, я смогу еще воевать? Без рук…

– Не одними же руками воюют… Я тут вам письма от наших артиллеристов привез…

Кулемин вытащил из командирской сумки увесистый пакет:

– Адъютант вам поможет…

Петров не знал, что это только начало. Писем в госпиталь стало приходить все больше и больше. Ответить на все было физически невозможно. И все же он старался по возможности писать ответы, диктуя их своему адъютанту. Позже ему захотелось вести переписку самостоятельно. Он придумал пристроить ручку на резинке, брать ее в рот и писать, двигаясь всем корпусом. Ежедневно трудился по 14–16 часов. Вначале он научился писать свою фамилию, затем – воинское звание.

И через три-четыре месяца неустанных тренировок мог похвастаться первыми результатами. Дальше – больше. Петров смастерил приспособление со специальным зажимом для карандаша и ручки, который прикреплял к плечу. В мирное время он сам написал диссертацию и мемуары. А это сотни, тысячи страниц рукописного текста. Научился еще кое-чему: подхватывать плечом телефонную трубку, пить воду через соломинку. Тогда он понял смысл выражения о спасательной соломинке, за которую хватаются утопающие.

Петров не любил высокопарных слов, не терпел, когда его восхваляли. Свои действия он объяснял так:

«Мои поступки, все то, что я предпринимал с момента подъема и до отбоя, неразрывно связано с тем, что я делал вчера, позавчера. В дни войны они были неотделимы от того, чем я занимался, будучи курсантом, а прежде – школьником.

Я не однажды выходил из окружения, когда другие в первый, пятый или десятый день отказывались идти дальше. Меня побуждала не надуманная невеждами ненависть к врагу и не мысль о светлом будущем. Я говорил себе: «Ты сделал это вчера и должен сделать сегодня. Иначе ты будешь не тем, кем являешься».

И вот когда я в таком состоянии оказался в госпитале и меня заключила в свои объятия смерть, я, прежде чем на что-то решиться, подумал, что моя капитуляция будет выглядеть коварной и низкой».

Петров говорит, что мысль о том, чтобы вернуться на фронт, пришла не ему, а его сослуживцам. Кто-то написал об этом письмо – оно потом облетело все орудийные расчеты, а их в полку было более ста. И тогда ему стали писать все: и те, кто его знал, и те, кто никогда не видел.

«Личный состав иптаповских частей и подразделений отличался сплоченностью и духом воинского товарищества, – позже напишет Василий Петров, – тем именно духом, который выражал во все времена национальную особенность наших воинов. Под огнем ли, в медсанбате, на фронтовой дороге противотанкист обращался к незнакомому воину с черной нашивкой на рукаве, как к товарищу, и неизменно находил отклик. Мне нет нужды призывать в свидетели кого бы то ни было. Среди иптаповцев возникла мысль о моем возвращении на поле боя. Они – противотанкисты – сохранили для меня место в своем строю и в сердцах, не занятое никем все время, сколько я находился в госпиталях».

В словах Петрова чувствуется некая обида, как будто ему приходится оправдываться. Только в чем? Оказывается, были люди, как военные, так и гражданские, которые рассказывали, что будто бы Петров вернулся на фронт самовольно, незваный, поставив своих командиров в неловкое положение, вызвав в них жалость. Не отправлять же калеку обратно!

Эти люди в поступке Петрова искали корыстные мотивы, какую-то выгоду. Это может показаться странным. Какую выгоду может иметь человек без двух рук, отправляясь на передовую, где в любой момент могут ранить, убить. Не лучше ли сидеть в тылу, пользоваться льготами Героя Советского Союза?

Есть такое выражение: «Каждый судит о поступках другого человека в меру своей испорченности». Вот эти люди (Петров называет их отрицательными персонажами) – малодушные, корыстолюбивые – судили о нем, подлинном герое, по себе. У них не существовало различий между благородством и низостью.

Через какое-то время Василий Петров снова встретился с тем врачом, который назвал его «счастливым человеком». В этот раз он зашел в палату, узнав о желании своего пациента отправиться на фронт.

– Вы хотите воевать? В вашем положении? – недоумевал он.

– Да, доктор, я потерял руки. Но ведь главное – способность управлять боем и чувство собственного достоинства – сохранил. Я – солдат и обязан вернуться в строй. Это мой воинский долг.

– Василий Степанович, решайте сами. Я бессилен вас разубедить. Могу только в историю вашей болезни записать необычный диагноз: «Пациент Петров обладает твердым сердцем и характером», – пошутил врач.

В госпитале решение Петрова во что бы то ни стало вернуться в родной полк восприняли по-разному. Врачи были против, считая, что ему нужно в санаторий, а не на фронт. Да и среди раненых бойцов не было единого мнения:

Одни говорили: «Чудит майор! Что на войне делать безрукому?»

Вторые отвечали: «Вовсе не чудит. Будет в штабе бумажки перебирать!»

«Перебирать чем? Зубами?»

Третьи объясняли: «Наш майор от такой жизни смерть себе ищет».