Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Она заключает в себе и живоносный источник языка, на котором написана книга Премудрости Божией о творении. В Марии мы находим бесконечное разнообразие обращений к Богу, от лепета до литании. Дух и Невеста говорят нам в святых, в городах, чудесах, исцелениях, чудотворных источниках, как будто лоно Марии дает жизнь все новым ликам Слова. Имя Иисуса как Премудрости, сотворившей мир, содержит в себе все имена сотворенных Им вещей и множество образов благословения, посылаемых при участии Матери. Однако сама Она есть приношение рода человеческого Богу, и все изображенное, сказанное, открытое о Ней создано людьми и принято Духом, сотворившим из них Тело Христово.

О том говорит и самогласен Рождества:

Что Тебе принесем, Христе,

яко явился еси на земли,

яко человек нас ради;

каяждо бо от Тебе бывших тварей,

благодарение Тебе приносит:

ангели пение,

небеса звезду,

волсви дары,

пастырие чудо,

земля вертеп,

пустыня ясли:

мы же Матерь-Деву,

иже прежде век, Боже,

помилуй нас.

Память как Евхаристия

Вячеслав Иванов, в послании к итальянскому германисту Алессандро Пеллегрини (1930 г.), заключающем триптих его писем-исповеданий («Переписка из двух углов», 1920 г., «Письмо к Шарлю дю Босу», 1926 г.) неожиданно находит слова, которым однажды, может быть, суждено лечь в основу будущего христианского единства:

«Вселенский Анамнезис во Христе — вот, значит, цель гуманистической культуры: потому что такова историческая предпосылка всемирного Апокастазиса…»[167]

«Анамнезис» — молитвенное поминовение Тайной Вечери, литургическое участие в ней, составляющее евхаристическое средоточие нашей веры. (С. Аверинцев переводит «памятование», но, я бы оставил «анамнезис», сохраняя верность терминологической церковной точности и таинственной полноте, сгустившейся в этом слове). Ибо оно обращает нас к «таинству воспоминания»[168], которое, по мысли Иванова, призвано стать «вселенским», объединяющим всех в изначальном опыте, дарующем нам способность видеть и вспоминать друг друга во Христе. Образом такой памяти для Вяч. Иванова должна стать «гуманистистическая культура» (выражающая собой опыт самопознания человека), под которой он разумеет не столько потоки книг или галереи полотен, сколько круговорот идей, основанных на причастности Слову, откликающемуся во плоти великих «культурных событий». «Всякая большая культура, — говорит он, — поскольку она эманация памяти, всегда есть воплощение важного духовного события, представляющего собой своеобразный аспект воплощения Слова в истории»[169].

В таком видении ивановская идея выглядит, пожалуй, излишне упрощенной или чрезмерно доверчивой, ибо в ней, как это случается в католической философии, а у «Великолепного Вячеслава» в особенности, неприметно стирается неодолимая дистанция между вестью культуры (оплотненной в тексте, изображении, звуке, камне…) и единственной Вестью, ставшей плотью. Мы не вправе говорить ни о каком ином явлении Слова на земле, кроме вочеловечившегося однажды, однако отдаленное эхо его может отозваться и в «плотской» массе культурного творчества, окликнуть из той «тяжести недоброй», откуда, по выражению поэта, рождается прекрасное. Конечно, когда оно появляется на свет, прекрасное пользуется устами и усилием художника, ведомого прежде всего страстью «высказать себя», и уж затем, изредка, становится осмысленной попыткой рассказать о таящемся в нем истоке. И все же сокрытое иногда дает увидеть себя в отражениях культуры, позволяет вспомнить о себе, произнести вслед за Словом, вызывающим мир из небытия:

Сие творите в Мое воспоминание.

Евхаристия позволяет увидеть первозданную красоту творения. Ибо если элементы этого мира, крошечные фрагменты творения становятся телом Господа, когда мы Его о том молим, то значит из всего, что Им создано, человек может построить для Него жилище, всякую вещь сделать местом Его пребывания. Тайная Вечеря, до того, как она совершается на алтаре, остается «сложенной» в памяти общины, которая соучаствует в таинстве, становится неотъемлемой частью его. Мы причащаемся Телу и Крови под видом хлеба и вина, как и «под видом» воспоминаний о Христе, обитающем в нашей вере. Воспоминания молятся и молитвы вспоминают Пасху в иерусалимской горнице, совершая ее здесь и сейчас. Тот хлеб и то вино сохраняются в предании Церкви подобно «преждеосвященным дарам». Не только анамнезис, но и вся литургия есть «свиток воспоминаний», обращенных в молитву. Да и Писание не заключает ли в себе единую священную память, связующую Бога и людей? И не живет ли эта память в Предании, растущем из века в век?

***