Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Иногда, чтобы убедиться в благословении этого дара, нужно прибегнуть к доказательству от противного: не от беспамятства ли совершается в мире большая часть зла? Когда приходит враг человека, он похищает посеянное в нас Слово (Mк. 4, 1), по кусочкам воруя первым делом память или наводя на нее столбняк. Иной раз он грабит в открытую, среди бела дня, ошеломляя наглостью, даже и не прячась особенно. Всякий полагает, что может держать в жесткой узде если не поступки, то по крайней мере содержимое своего сознания. Ибо нам в слепоте нашей кажется, что все мыслимое нами — целиком наше, неотделимо от подручного нам я, которым мы можем распоряжаться по своему усмотрению. Но бывает, кто-то вдруг словно отрубает это усмотрение от всего, что им движет и его держит, не только от системы «нравственного оповещения», но иной раз и от здравого смысла, даже инстинктивного чувства опасности. Вошел же сатана в Иуду… (Лк. 22, 3), и вот, не зная, как и почему, Иуда отдал в его распоряжение глаза свои, мысли, расчеты и пути шагов. Но не с одним Иудой могло такое случиться, и тогда с одной стороны, сатана вершит свое дело, а с другой — отданный ему в наем человек поодаль за ним наблюдает, но помешать сатане не в силах, да и не хочет, ибо в то мгновение отдан ему.

Впрочем, это мгновение, бывает, длится чуть ли не всю жизнь.

Так, большинство преступлений совершается в забвении о незакрытой клетке с рыкающим хищником. Случилось мне однажды читать признания одного достаточно образованного убийцы, и не кого-либо, а прокурора по профессии, способного к детальному анализу своих действий. И вот в момент убийства, как он признается, память его была полностью парализована. Прошлое (положение в обществе), как и неотвратимое будущее (наказание и бесчестье), не говоря уже о том, что оставалось от соображений моральных, почему-то перестало вовсе существовать. Он действовал в жестких рамках логики заранее выработанного плана, на трезвую голову, но повинуясь при этом заранее сложившейся необходимости, как будто продиктованной извне. Все время убийства, казалось, свелось к этому длящемуся и застывшему мгновению абсолютно рационального безумия, отсеченного от времени впереди и времени позади, но едва словно чье-то извне навязанное «задание» было выполнено, заколдованное мгновение испарилось, разум очнулся от столбняка, оглянулся на самого себя, но ему осталось теперь лишь разбираться с содеянным. Сколько же людей, что называется «оступившихся», могли бы рассказать о себе нечто подобное? Внезапное ослепление, словно выпавшее из времени, и затем оторопь: как же я мог? Да был ли то действительно я? Не идет ли речь о состоянии наваждения, снимаемом на пленку памяти, наблюдающей за собой со стороны, но не способной оказать ни малейшего сопротивления некой чуждой силе, управляющей нашими идеями и руками?

Недаром вся аскетическая литература настаивает на необходимости владения собой, на «достоинстве трезвения», которое следует «стяжать». Но что же такое «владение» и «трезвение»? Мы владеем по-настоящему своей личностью, когда соотносим себя с внутренним образом, сложившимся в нас, с иконой, с первообразом, о котором обычно не вспоминаем, но интуитивно осведомлены. Мы становимся собой, когда, трезвея от угара страстей, начинаем оценивать себя с высоты призвания, которое кто-то вложил в нас. Ибо «само-стоянье человека» (о чем говорилось уже не раз) несет в себе не только здешнее, но давнее, вышедшее из «Света истинного», христоносное наше я. И потому, творя воспоминание о Христе, мы должны вспомнить в Нем и себя. Молитвенная память, о чем говорит опыт святых, «взрывает ключи» подлинного, когда-то «втайне созданного» человека, сотворенного по образу и подобию, падшего в Адаме, восстановленного в Иисусе. Память изводит этот опыт из тени житейских воспоминаний, одни очищая, от других очищаясь.

«Всякое бо житейское отложим попечение», — зовет Херувимская песнь на пороге Евхаристии. «Очистим чувствия и узрим неприступным светом воскресения Христа блистающаяся…», — вторит Пасхальный канон.

По сути, это призыв стать наконец самими собой.

***