Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

В человеке скрыты две истории, житейская и священная, мирская и пасхальная. Христос — путь, который ведет из одной в другую, от «мира сего» к таинству Царства, скрытого внутри и вокруг. Нет ничего ближе и дольше этого пути. От замаскированной клетки с хищником он ведет в сторону врат, открытых в жизнь вечную, но в торопящейся нашей жизни мы в лучшем случае лишь успеваем вступить на него. К тому же у нас на выбор множество путей, уводящих совсем в иные стороны, и самый удобный, проторенный из них тот, который кружит нас вокруг самих себя как вокруг замка за высокими стенами. В конце концов нам начинает казаться, что за ними обитает какая-то настоящая наша сущность, замкнувшаяся в радикальном и горько-сладком своем одиночестве. Но одиночество — лишь одна из избираемых нами утопий. Секрет человека в том и состоит, что он, как бы ни пытался, не может окончательно остаться один. Не-одиночество как раз и делает его существование бесконечно более напряженным, драматическим, как и более радостным. Ибо все вокруг нас напоено Словом, оно «слышимо и видимо»[170] во всех окружающих нас вещах, ибо все они на свой лад вступают с нами в общение[171]. Мир полон голосов мирских, адских и райских, которые собираются в памяти и, проходя через нас, делаются нашими голосами, созданными нами образами.

Во всякой вещи заключено воспоминание о Боге, вызвавшем ее к бытию, и это воспоминание можно, узнав, сотворить, как и загнать в тень, не узнав. Отзвуки, отсветы людей и вещей теснят нас отовсюду, но на пороге памяти стоит поставленный нами сторож, который впускает одни, оставляя за воротами другие. Устроитель, цензор, строитель и охранник нашей личности, такой, какой мы ее для себя выбрали, открывает и закрывает врата нашей памяти, осаждаемой бесчисленным количеством сигналов. Небо, на которое мы глядим, тоже заглядывает в нас, колодец, над которым склоняемся, всматривается в поток нашего существования, не говоря уже о множестве взглядов, которые мы встречаем, делаясь точкой пересечения времен, знаков, энергий. День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание (Пс. 18, 3), и человек служит местом общения их, диалогом или спором между ними. В этом диалоге, часто споре скрыта основа нашей личности, но человек всегда свободен выбрать, кого слушать, кому повиноваться.

***

Существует школа молитвы, которая учит «обнажению» нашего существа, умению заглянуть в подлинное свое я. Оно открывается, согласно восточной традиции, с обретения смертной и покаянной памяти. Но та память, которая, как цепью, приковывает нас к неизбежности смерти, в то же время освобождает от нее. «Память в видении аскезы, в глубинном зове веры… открывает, что Некто, победно сошедший в ад и сходящий в него, навсегда становится преградой между ничто и нами»[172]. Преодолевая плотную породу «беззакония», явного, как и скрытого, образующего преграду между Богом и нами, память освобождает или очищает себя для Него. Подлинное наше я открывается в таком воспоминании — не скользящем, как тень от дыма, но деятельно творимом, исповедуемом, прелагаемом в образ, данный нам от начала, и тогда Христос изображается в нашем существовании. Он выходит из мглы, таящейся в человеке, со словами: Ныне же будешь со Мною в раю. Это то самое адамово наше я, которое «вспоминает» себя в раю, находит свои корни, сокрытые со Христом в Боге (Кол 3, 3), Который…

…проникает в бездну и сердце

И видит все изгибы их.

Ибо Господь знает всякое ведение,

И прозирает в знамения века (Сир. 18, 42).

***

Человек измерен взглядом Божиим, отсюда неопределимость его существования. Некогда Его взгляд проник в нас и скрылся в памяти. «Ты удостоил мою память Своего пребывания… сделал ее Твоим жилищем с того дня, как я узнал Тебя», — восклицает бл. Августин в «Исповеди»[173]. Источник Богопознания — здесь, в творимом воспоминании. Ибо — «Ты всегда был со мной, был еще до того, как я пришел к Тебе»[174]. Об этом пребывании Бога рядом, вблизи, даже когда Он был еще не узнан, Августин догадывается, допрашивая свою память, хранящую «в самых отдаленных ее пещерах» формы, звуки, запахи, образы вещей, каждая по-своему говорящих ему о Боге. Все, что воспринимается человеком, может — как только мы захотим — служить Его вестником или свидетелем. «А что же такое этот Бог? — допытывается Августин. — Я спросил землю, и она сказала: «Это не я»; и все живущее в ней исповедало то же… Я спрашивал небо, солнце, луну и звезды: «Мы не бог, которого ты ищешь», — говорили они. И я сказал всему, что обступает двери плоти моей: «Скажите мне о Боге моем — вы ведь не бог, — скажите мне что-нибудь о Нем». И они вскричали громким голосом: «Творец наш, вот Кто Он». Мое созерцание было моим вопросом, их ответом — их красота»[175].