Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Вот и разбойник, распятый по правую руку, откуда мог набраться благоразумия и вспомнить о Царстве, о котором никогда не слышал? Помяни меня, Господи…. Между тем его подельник, мучась и умирая, был смертельно укушен забвением… Память Божия есть дар целиком безвозмездный и врожденный, и в то же время его следует выбрать, найти, облечь в вещество мысли, тепло благодарности. За все благодарите: ибо такова о вас воля Божия во Христе Иисусе (1 Фес. 5, 18), говорит апостол. Нам следует вернуть то, что мы уже получили. По-гречески «о всем благодарить» (έν ράντι εύχαριστεϊτε) вещах. Благодарение вещей — это один из тех языков, на котором Творец говорит нам о Себе.

Во блаженстве слышащих Слово и соблюдающих Его, рождается и настоящее наше я. Оно творится как воспоминание о Христе в людях и ангелах, тварях и «всяком дыхании», в живых и усопших… Бог не сотворил для нас смерти.

X. Лики Бога <image l:href="#i_022.jpg"/> <empty-line/>

«Не каждому — знайте это — не каждому подобает рассуждать о Боге, — говорит св. Григорий Богослов. — Это не способность, которую можно приобрести задешево, не дело тех, кто влачится по земле»[179]. И столько духоносных мужей настаивали на том же. Но разве недопустимо рассуждать о собственном незнании? Задаваться вопросами о поиске? Если бы мы знали дар Божий…, то не смогли бы говорить о том, о чем невозможно молчать. Немыслимо приблизиться к природе Бога, но как возбранить жить мысли, прикованной к Его судьбе среди нас?

Отец: усыновление в имени

Вольнодумец сказал:

«Верить в бога или не верить — разница невелика! Ибо те, которые верят в бога, не постигают его. Они говорят, что бог — все. Быть всем — все равно что быть ничем».

Да не вменится мне во грех эта дерзость — начинать главу цитатой одного из самых зловещих и преуспевших подмастерьев отца лжи[180]. Генеральный Секретарь Центрального Комитета, в частной жизни читатель Анатоля Франса, должен был ощущать некое усмешливое самоудовлетворение: бывший семинарист, он нашел наконец ахиллесову пяту, на которую опирается мнимая рациональность религиозных иллюзий. Если бог есть «А», почему бы ему не быть и всеми прочими буквами алфавита? Если бог есть все, то не сводится ли его существование лишь к «мозговой игре», шелесту звуков, пене снов? Если его можно поместить в каком-то одном суждении, кто может помешать запереть его и в любое другое? Если его можно включить в одно из логических звеньев автономных, господствующих и над «богом» законов, то их цепь, увертливая и мускулистая, как тело питона, в конце концов обовьет его и задушит.

Вернемся к старому примеру: если Бог существует, как рассуждает Ницше вслед за Кирилловым, то как примириться с тем, что я не бог? Если, не в силах вырваться из кольца своих умозаключений, герой «Бесов» решает убить себя, то Генеральный Секретарь шестой части земли в результате социальных спазм, напоминающих в чем-то мышечные сокращения удава, не был ли утвержден — князем мира сего, втершимся в историю? — не послужил ли орудием попытки медленного и мучительного самоубийства целой страны? Но в конце концов, как подчеркнуло орудие, разница невелика. В обоих случаях «бог», слово или концепт, позволяет заключить себя в капсулу некой «идеи», бросить себя в круговорот дефиниций. Пусть он будет «все», допустим. Но ведь человеческий мозг может изготовить клетку еще большую, чем это «все», чтобы потом запереть в ней того, кого мы называем «богом». Если же и такая клетка покажется нам малой, он может и переименовать ее, назвав «ничто». Наша мысль легко подбрасывает эти словечки подобно разноцветным надутым шарам и ловит их на кончик носа, как дрессированный тюлень в цирке.