Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Бог нисходит на землю, рискуя оказаться в плену пустот, надутых человеческим воображением. Он идет на риск «объективации», как сказал бы Бердяев, Он словно позволяет заключить Себя в некий умозрительный или физический предмет. Бог как объект, противостоящий нашей субъективности, но ею же и проецированный, неизбежно становится для нее проблемой, которую следует разрешить или разрубить, или раздробить на мелкие псевдопроблемы. «Проблема» нередко создает вокруг себя замкнутое пространство, своего рода вольер, где бегают по кругу наши тяжело-копытные мысли или летают легчайшие идеи-стрекозы, то и дело натыкаясь на жесткие прутья, которые сами для себя соорудили. От постоянного биения о железо «идеи о Боге» впадают в умозрительное возбуждение, все ускоряя свой бег, пока в конце концов не сваливаются на землю в смертельной усталости. Тогда приходит врач-философ, констатирует их кончину то от дистрофии, то от паралича дыхательных путей. Остается лишь мумифицировать их виртуальные тела и почтительно перенести в музей, созданный для самых важных изобретений человеческой культуры.

Проходит время, и однажды в этот музей под видом экскурсантов проникают иконоборцы и начинают ломать все устаревшие конструкции нашего cogito, которые представляются им слишком громоздкими и самодовлеющими. «Бог» для них — некий неудобный тяжелый сосед, который теснит их, грозя занять их жизненное пространство, украсть их у самих себя, и они хотят избавиться от него во имя борьбы с отчуждением ради неведомой им подлинности. «Всякий объект — изгнание», — говорит современный мыслитель, и если где-то существует ссылка или Гулаг для объектов, тот из них, который обозначается словом «Бог» (поминаемый всуе, или бог наших спекуляций), пребывает там в самом гиблом, незавидном месте. Если Бердяев мог говорить, что Бог имеет меньше власти, чем полицейский, то не вправе ли мы сказать, что Он еще «слабее» представлений и умозрений о Нем? И потому наша мысль, может быть, именно потому, что она хронически больна собственной гипотезой Бога, периодически устраивает на нее интеллектуальные засады, и всякий Калигула, любой Чингизхан, даже и не прочитав Анатоля Франса, легко обыграет эту гипотезу в шашки. «Идея Бога» страдает от «вещности», которой мы ее наделяем, от самовластия языка, распоряжающего всем на свете, ибо Господь на земле, может быть, еще менее властен, чем мысль, в которую Он позволил Себя заключить, или имя, коим Он дал Себя обозначить.

Объект, отбывающий срок в камере под номером «все» или любой другой глобальной идеологии, действительно, не слишком отличим от невидимки из соседней камеры «ничто». И здесь могут быть правы иконоборцы, ратующие за человеческое освобождение от трансцендентных объектов, ибо те запускают в небо лишь наши фантазии. Небо Чистого, пусть даже и мелкого Разума состоит из астральных объектов, они выстраиваются в систему, упорядочиваются, приватизируются в его обширном мыслительном хозяйстве. Но не был ли этот риск предусмотрен с самого начала? Явив Себя в Слове, Бог тем самым стал одним из человеческих знаков, затерялся в толпе повседневных слов, позволил сослать Себя в «вещь», как камень или лист на дороге, ничем Себя не защитив, нигде не спрятав.

Давно замечено, когда человек запирает Бога в суждение о Нем, то и сам вскоре оказывается под замком. Уже с Каина, убившего брата в состоянии «аффекта» разделения (унаследованного от родителей), между я и он, начинается история спора, яростного конфликта или ненадежного перемирия между я и не-я. Бог, как и Авель, оказывается в пределах не-я, в области, за чьим забором сразу же простирается зона смерти, поражает ли она оружием, проклятьем или презрением. Не-я всегда есть империя другого, чаще всего врага, заклятого, скрытого или замаскированного. Не судите…, — предостерегает Иисус (Mф. 7, 1), не ссылайте никого в ледяную пустыню не-я, ибо можете, не заметив, оказаться там сами. Не принимайте маску за лицо, ибо и Бог может скрыть от вас Свой лик. От лица Твоего я скроюсь, я буду изгнанником и скитальцем на земле (Быт. 4, 14), говорит Каин Господу после убийства брата. Уходя в изгнание, он уносит память о Боге, которая постепенно тает в мысли о Боге, гипотезе или загадке. Загадка о Боге, облеченная в паутину идей, догадок, предположений, становится «судьбой» Его в нашем мире.

Реальность Его осталась у нас за спиной. Мы стоим у порога истории всех разделений.