Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Бог стал Человеком, чтобы каждого из нас усыновить в имени Христовом. Усыновление начинается с того момента, когда мы говорим Ему «да», когда приносим свидетельство о том, что открыл нам Отец. Мы выходим Ему навстречу, выносим из своей глубины имя Сына, исповедуем неизглаголанность в Слове, без-начальность в историчности, неопалимость в «купине» плоти. Наше свидетельство состоит в том, чтобы следовать за Сыном, куда бы Он ни пошел, принимать все, что посылает нам жизнь из рук Его, соразмерять все нами произносимое с Его словами, разделять с Ним время, даже и тогда, когда оно входит в агонию и смерть. Ибо и в смерть мы входим, разделяя Его сыновство. Быть христианином — значит стать сыном в Сыне, преложиться в Него, претвориться в Его путь, запечатлеть Его истину в своем существовании, войти в таинство Его жизни.

Познание Отца — это и есть наше усыновление в Нем. Для него еще не найдено должных слов, но и без слов нельзя обойтись, если мы хотим прийти к Нему. Неприступное и несказанно близко-далекое облекается речью в Сыне. В Нем становится видим Отец как «Владыка всех, Господи небесе и земли, и всея твари, видимыя же и невидимыя, седяй на престоле славы и призираяй бездны, безначальне, непостижиме, неописанне, неизменне…» (литургия св. Василия Великого). Слова точками протягиваются к невещественному свету и теряются в нем. «И несть меры великолепию святыни Твоея…»

«Бог полностью недоступен, — говорит Оливье Клеман, ссылаясь на св. Григория Паламу, — и Бог полностью открыт причастию». Это причастие одного лица, открытого другому. Моисей, приближаясь к Богу, должен был закрыть лицо свое, потому что боялся воззреть на Бога (Исх. 3, 6). Но Христос пришел для того, чтобы мы открыли лицо свое и узнали лик Отца по лицу Сына.

Мы вплотную подходим к истоку, вблизи которого привычная речь тает, как снег, когда в детстве мы брали его на ладонь, удивляясь, как твердое мгновенно становится жидким. Так и сейчас мы пытаемся вглядеться в эти образы, но то, что было разумной игрой смысловых кристаллов, растворяясь, стекает с наших рук. Минуту назад они были «твердыми» понятиями и назывались любовью, милосердием, состраданием, праведностью, миром… Но теперь они теряют свою кристаллическую основу, и мы уже неспособны удержать то, что остается от их застывших структур. И тогда лучше воспользоваться мистагогическим языком молящегося собрания, которое взирает на Отца глазами Сына и молится в Нем. «Ты бо еси приносяй и приносимый, и приемляй и раздаваемый, Христе Боже наш…»[184]. Смысл литургии как живого события Христа, которое происходит с нами, — это таинство нашего усыновления. В Сыне мы вновь находим слова для молитвы Отцу, обретаем себя в бытии и чуде Его любви. Причастие есть исповедание нашего сыновства, обретение себя в Сыне.

«Поэтому и душа, равночестно с Ангелами, восприняв ясные и доступные для твари логосы Божества…, приводится к усыновлению по благодати, — говорит преп. Максим Исповедник. — Через это усыновление, в молитвах имея Бога как своего единственного и таинственного по благодати Отца, исступая из всего, душа соединяется с Единством сокровенности Его»[185]. Таинство соединения или отождествления со Христом, немыслимое на земле, есть дар Отца, Который так возлюбил мир, что отдал миру Мистическое Тело Сына, послал миру дар усыновления в Церкви, которую преп. Максим уподобляет духоносному человеку.

Кто же он, этот человек литургии? Разбойник, едва раскаявшийся, боязливый херувим, поющий тайну Троицы, и Сам Христос, Который исходит от Отца и становится в нас человеком, когда мы принимаем Его Тело и Кровь. Лишь Христу, живущему в грешнике, Отец открывает Свое лицо. В Церкви как Живом Христе мы вступаем в опыт Отца, который не можем определить. Все старые имена, служившие обособлению нашего я, работавшие на противопоставление я-для-себя всем другим, исчерпывают себя. «Духовный человек», о котором говорит преп. Максим, приносит к алтарю свое ветхое я, бросает его в чашу, где оно смешивается с другими и, растворяясь в других, становится Христом, тем единственным Я, которое рождается в нем. Не в этом ли смысл одних из самых загадочных слов Евангелия: Кто хочет душу свою сберечь[186], тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее (Лк. 9, 24)? Утрата души в предельном ее выражении становится актом мученичества, добровольным закланием субъекта в себе ради Меня и слов Моих, тем, что мы называем очищением от страстей, бесполезных знаний, мечтаний, всего того, что служит продолжением нашего я-в-себе. Очищая себя, мы возвращаемся к тому первоначальному я, которое стоит перед Ликом Отца.