Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Но пастух без любви — чаще всего вор или мясник. Он губит изначальный замысел, вложенный во всякое творение, переиначивает разум, в нем скрытый. Мы знаем: человек способен все перестроить, переиначить мир в своем эго. Однако утаенный замысел вещи, внутренняя ее форма будут по-своему сопротивляться этой перестройке. Скрытый спор внутри художественного творения, как и научного открытия, составляет невидимую драму больших художников, мыслителей, ученых, как-то слышащих отдаленное эхо работы Господней. Ибо они, мастера красоты или знания, ведают лучше, чем их подмастерья, «природу вещей» тварных, которая вовсе не всегда — скажем прямее — очень редко открывает себя после их обработки. Самые великие из них приближаются ближе всего к Тому, Кто превосходит всех художников, оставаясь все же именно «Изряднохудожником»[72] по сути Своей. Они воспринимают Его — сознательно, но чаще всего как-то двоемысленно, темно, бессознательно как Соперника. Об этом говорит православный богослов митрополит Иоаннис Зизулас:

«Человек и только человек при творении своего собственного мира может идти наперекор рациональности, присущей собственной его природе, рациональности данного ему мира; ибо человек чувствует себя перед вызовом, провоцирующим его тем, что ему дано. В его желании создать собственный мир или просто утвердить собственную волю ему мешает тот мир, который уже существует. Все великие художники прошли через этот опыт. Микеланджело не раз восклицал: «Когда я покончу с этим куском мрамора, чтобы наконец заняться собственным моим произведением?». Говорят, что и Пикассо говорил подобные вещи о своих эстампах, формах, цветах. Так творец у Платона, созданный философом в Тимее, как художник страдает, потому что принужден творить, исходя из материи и пространства, которые предваряют его работу и навязывают ему свои условия. Никакой творец не может быть удовлетворен тем, что ему дано…»[73]

Однако что нам в конце концов «дано»? Когда птица перелетает с куста на куст, повинуясь какому-то неведомому нам расчету и желанию крыльев, не следует ли она в то же время маршруту, уже предначертанному для нее? Существует ли какой-то предварительный план ее перелета? Мы всегда готовы порассуждать о свободной воле, но все те, кто взлетает, крадется, переползает с места на место в поиске пищи, следует путями жизни, предписанной им Премудростью, действующей в каждой из тварей как двигательная сила, как основа ее бытия, как первоначальный образ. Однако именно человеку дана особая отзывчивая ясность при восприятии всех этих образов, дан слух для того, чтобы слышать совет Божий, хотя мы можем и прекословить ему. Человеческое творчество и слышит и прекословит одновременно. «Здесь, — говорит Достоевский, — Бог и дьявол борются…». Художники прошлого и настоящего невольно становятся пророками и свидетелями драмы, которая изнутри разрывает нас: столкновения между проектом, вложенным в творение Богом, и «восстающим на Бога» (как протестант Эмиль Бруннер определяет человека).

Сегодня мы открываем, что завет Христов распахивается в широту космоса, он выступает из тени всеобщего кризиса, угрожающего всему живущему. Кризис вызывается насильственной человеческой рациональностью, которую глобальное эго нашей цивилизации навязывает создаваемому им образу мира. Этот образ создается человеческой похотью власти, обладания тем, что предстает перед нашими глазами и мыслью. Воля к обладанию противоположна тому, что подразумевал Иисус под тем пастырством, которое Он трижды возложил на Своего рыбаря. Пасти овец — значит отвечать тайному призыву, который исходит от каждого из творений Божиих. Пасти овец — значит вести их в сторону рая, который они утратили после грехопадения человека. Пастырство Христово состоит в том, чтобы соединить всех детей Божиих в образе Сына, чтобы все проросшее от Слова возвратить Духу: смысл, форму, строение, но прежде всего святость, данную при творении. Святой Марк завершает свое Евангелие другим заветом: Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари (Мк. 16, 15), по сути, это то же, что и паси…