Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Человеческое смертное время приобрело жесткость, недвижность, окостенелость в смерти плоти… И тогда дух сошел к находящимся в темнице духам. Человеческое тело было погребено, но тайна и сила Христова продолжала жить и совершаться в этом теле и во аде — со всеми его муками и во всей абсурдности этих мук, пережитых «душею яко Бог» — и вошедших в душу каждого из нас, в смерть Его крестившихся, во Христа облекшихся.

Ты был во гробе, во аде, в раю, но и Ты есть, присутствуешь в Духе, рядом, здесь, сейчас, когда я читаю эту молитву, когда служится литургия.

«Ты есть»!

Тугие волокна времени расплетаются перед нами, арамейская речь, прозвучавшая два тысячелетия назад, безо всяких препятствий становится сродни слуху сердца, наполняя присутствием Христовым всякое мгновение, когда я вспоминаю о Нем, — но также и тогда, когда я далек от Него. Здесь речь идет о чем-то большем, чем просто память, которую я могу разбудить своей мыслью. Ибо и тело мое вспоминает о Христе в смерти, и душа моя, бывшая с Ним. Жизнь Иисуса из Назарета достигает нашего существования и прививается к древу всякой человеческой жизни, которое рождается, вырастает, умирает, падает, чтобы воскреснуть в последний день от звука трубы и Слова.

Покаяние и суд, упование и спасение

со-существуют, ибо:

«Ты был» — «Ты еси» — но и:

«Ты будешь» — с нами и в нас.

Возлюбленные! мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть, — пишет в Первом послании Иоанн Богослов (3, 2). И когда откроется (если вообще это откроется для нас), то был, есть, будет сольются во времени, где времени больше не будет (Откр. 10, 6). В человеке, сотворенном по образу, высветляется и тварный образ времени как тайны богоприсутствия среди нас. Воспринимаем ли мы это среди нас как особое измерение длительности или слепы к нему, оно изначально и универсально, оно простирается даже до ада, наполняет собой вечность[77].

Ибо там, где Он есть — жизнь жительствует, но не преходит, не оскудевает, т. е. не покидает невыразимого своего настоящего. Свет Его незаметно наполняет все забытые уголки нашего существования, однако есть «магический кристалл», в котором «Ты был», «Ты есть», «Ты грядешь» собираются в единство приношения и упования — таинство Евхаристии. На престоле время человеческое прелагается во время Христа, и мы входим в него, принимая Его Тело и Кровь. Ибо всякая Евхаристия несет в себе три измерения:

— пасхальной вечери, совершившейся однажды в далекой древности и затем творимой в воспоминание смерти и Воскресения Господа Иисуса до дня Его возвращения;

— воспоминания как «события души», воспроизводимого здесь и сейчас, пересозидаемого вновь и вновь силой литургической молитвы;

— и оно же становится горизонтом эсхатологическим, обетованием встречи с Господом в том мире, где будет Бог все во всем (1 Кор. 15, 28).

Это обетование не относится только к какой-то невообразимой дали, исчезающей из поля зрения. Царство приблизилось, и вот исполнившееся время открывается как бы в трех «ипостасях», в которых Бог является нам:

— конкретная историчность Воплощения;

— нисхождение в ад в душе человека, дабы явить Себя Богом во аде;

— чаяние Царства Божия, пришедшего в силе, и новой встречи с Иисусом.

В евхаристическом Его присутствии время, данное человеку в трех его измерениях, становится таинством со-существования с Тем, Который есть, был и грядет (Откр. 1, 8). Земное время может свернуться, как свиток (ср. Откр. 6, 14) или, напротив, распахнуться настежь, когда оно исполнено Христом, Который вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13, 8).

«Вчера, сегодня, во веки», нераздельно собранные в Нем, становятся единым потоком, с которым неслиянно сливается человеческая история. История слишком часто пролагает себе путь в окрестностях ада, задевая его или пересекаясь с ним. Но Бог сходит в души людей, чтобы соединить их в Своей, делая каждого из нас «благоразумным разбойником» с возгласом на устах: Помяни меня, Господи... И те, кто не имели ни трезвой силы, ни мужества для «благоразумия», могут быть возвращены к разуму и изначальной их доброте молитвами святых, которые берут на себя огустевшую затхлую тяжесть зла. «В раи же с разбойником яко Бог…»