Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Истина пребывает в пути рядом с нами, и когда мы узнаем ее, она становится Одигитрией, той, кто ведет нас. Итог пути окончательно откроется в День Суда, но и здесь, на земле, Одигитрия подает голос отовсюду, принимает множество имен, приносит, открывается во многих ликах. Тогда открылись у них глаза…, — говорится в истории Эммаусских путников, признавших вдруг Иисуса в миг преломления хлеба. Узнавание Истины есть также и вспыхнувший огонек изначального самосознания, посылающий нам сигнал о встрече с Промыслом, с тем богоприсутствием рядом, в котором Закон и Пророки, обетование и Царство. В миг узнавания все то время, которое мы прошли вместе с Истиной, просвещающей всякого человека, возвращается к нам в невиданной, незамутненной ясности, сокрытой в Боге. Но не о возвращении житейского нашего прошлого речь, но о памяти Истины, приблизившейся к нам в ее — и нашем — пути.

Так входит Промысл — словно из пустоты, где, казалось, не было никаких видимых следов Божиих. Знаки, оставленные в прошлом, подозвали к себе, письмена, в нас записанные, заговорили. Те двое, кто шли в Эммаус, наконец поняли: перепутья их жизни вывели на ту дорогу, на которой Истина выходит из Своего укрытия и, приблизившись, настигает из памяти и обжигает Своим теплом.

И они сказали друг другу: не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге и когда изъяснял нам Писание? (Лк. 24, 32). Не стенало оно, как Иона во чреве кита? Оба времени пересекаются друг с другом: время, которое принадлежит нам и обладает нами, день земного пути в Эммаус, час смутных догадок и «удержанных глаз», и то евхаристическое, царственное событие, которое Иисус приготовил для встречи с нами. В какой-то избранный Богом момент наше время «пресуществляется» в иное, приближается в Истине, узнается на ужине в Эммаусе, становится нашим хлебом на пороге Царства… Наша жизнь «вспоминает» себя в горении Его Божьей, проходящей рядом с нами жизни, открывает себя перед Ликом Его, находит себя в Слове, произнесенном когда-то о нас. Иона, выйдя из тесноты кита, отправляется в Ниневию, преломление хлеба продолжается, но Хлеб Жизни становится вновь невидим.

Но может быть, он на самом деле видим, только глаза наши по-прежнему удержаны? И настоящая наша вера, подлинное обращение, наш Эммаус и путь к нему все еще впереди?

Время посещения Твоего

В начале сотворил Бог небо и землю (Быт. 1, 1).

Из того начала, вместе со Словом, силой которого все приводится в мир и держится в мире, выходит время, одетое в «вещи» неба и земли, света и тьмы, зверей, трав, звуков… Оно облекается плотью всего, что создано, и в каждой из тварей совершает свой жизненный круг. Нет отвлеченных, чистых, общих времен, но у всего на свете — предуказанный путь, неотменимый срок, от возникновения до распада. Все наше существование пронизано терпким ощущением положенного предела: Восходит солнце, и заходит солнце… Время рождаться, и время умирать. И все же, когда свой восход и закат мы приносим Отцу, сухая, злая горечь обиды на круженье времен прелагается в плач, благодарение и надежду. «Сам един еси Безмертный, Сотворивый и создавый человека, земнии убо от земли создахомся и в землю туюжде пойдем…»[78]. Наше я растет, опоясываясь, как дерево, кольцами лет, течет к далекому своему устью, зреет, наливается силой, теряет ее, ложится в землю и ею становится, замерев в ожидании. Но у листьев — время свое, оно зеленеет и осыпается, у насекомых — свое, оно ползает, летает, шевелится, свое — у росы, которая выступает к ночи и исчезает к утру, свое — у инея, свое — у снега. «Есть естественное сходство, — говорит св. Василий Великий в «Беседах на Шестоднев», — между этим миром, животными и растениями, которые находятся в нем, и течением времени, которое всегда торопится и убегает, никогда не оставляя своих усилий».

В тот день, когда был сотворен человек, время стало телом его и духом, встало на его ноги, принялось трудиться его руками, погрузилось в его мысли. Когда он «пал», то и оно оказалось замешанным в краже яблока и вместе с двумя сообщниками было изгнано из рая. Однако тот, кто побывал там, рассказывает, что видел в саду его легкие, нестираемые следы. За его оградой время тотчас отяжелело, покрылось смертным и трудовым потом (В поте лица твоего будешь есть хлеб. — Быт. 3, 19). Соль, выжженная солнцем на лбу пастуха, пена на губах солдата, горячая влага объятий, потуги родов, испарина агоний… Свой пот, свой путь человек обратит затем в миф и назовет «судьбой», которая покорных ведет, непокорных тащит.

«Рая жителя, и земледелателя в начале мя учинил еси, преступльша же твою заповедь изгнал еси…»