Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Но с нами не бывает такого. Гора стоит и не думает двигаться. Она наваливается на землю победно и грузно, как очевидное доказательство бессилия наших верований. Слова умоляют, приказывают, суетятся, срываются в крик, темная же масса камня, жесткая и глухая, ничуть не усомнится в своем праве выситься на облюбованном ею месте. И море лишь разбивается волнами у подножья ее. Среди стольких загадок, оставленных человеку, слышащему Слово Божие и соблюдающему его, есть и этот холодный темный секрет скалы, которая и вершка не готова уступить законной своей территории. Перед таким триумфом тоскливой неподвижности мы с потайным ли ропотом или явным недоумением спрашиваем себя: может, и вправду вера наша меньше зерна горчичного? И голос ее так слаб, что не то, что горе, комару не услышать? И по совести должны признать: да, так оно и есть. Или, может быть, Господь просто решил посмеяться над нами? Преподать урок смирения на века? И все же, даже и потерпев кораблекрушение в вере, мы пытаемся выплыть, ухватившись за первые попавшиеся под руку вопросы. Не идет ли здесь речь скорее о каком-то иносказании, проливающем свет на неведомую связь, соединяющую то, что пребывает в нас, и все то, что вовне? Разве не Он воздвиг эту гору Словом Своим? И не тем же Словом пробудил и веру? И не обратил ли и ту, и другую вершинами к небу?

Прежде чем приобрести власть над вещами, нужно войти с ними в контакт. Взглядом, знанием, расположением сердца. Нельзя управлять камнем, если не разгадать сокрытое в нем первоначальное веселие. Все человеческое искусство, по сути, в этом и состоит — не в ребяческом «самовыражении» некой персоны, которой важно, чтобы и о ней «узнали в Петербурге», но в обретении точного взгляда, настраивании нашего слуха на веселое звучание мира. Здесь оно сродни мастерству веры, также наделенной даром видеть то, что открывается, собирать в себе радостное средоточие увиденного.

«…Разоблаченная с утра, сияет Белая Гора как откровенье неземное», — писал Тютчев о Монблане. «Разоблаченная» — кем? Кто и какие совлек с нее одежды? И что невидимое, недосказанное живет под ними? В хоре великого разнообразия тварей горы разговаривают с нами языком по-своему твердым и ярким, но и отчасти двойственным; одна весть, которую они несут, передается цветами неба над ними, темного, прозрачного, сияющего; иная — непроницаемой плотностью их тел. Кто привык смотреть на вершины под снегом, легко постигает азбуку языка, на котором они разговаривают с людьми. Белизна под лучами иногда читается как письмо, которое только что было написано. А горные вершины, заросшие зеленью, под солнцем покрываются «жаркой охрою», словно на них осталось что-то от цвета Неопалимой купины. Ослепительный холод, как и красноватый жар, несут на себе отблеск откровения, которое передает нам свет, соприкасаясь с горами. Пойди и скажи…

И все же горы с их жаркими или ледяными речами утаивают больше, чем говорят. Именно в них острее всего ощущается то смешение тяжести и благодати, которое присуще всем существам на земле. Эта громада непонятной, сдавленной в себе самой материи, извергнутая из недр земли, вызывает какое-то смутное отталкивание. То жесткое, немое «внутри», которое заключено в камне, когда мы на миг проникаем в него мыслью, непроизвольно заставляет вздрогнуть от отвращения. «Тошнота охватила меня» (La nausée m’a saisi), — признается Ж-П. Сартр, разглядывая булыжник. (Впрочем, может быть, это «естественная» реакция каменности нашего сердца, которое стыдится и не хочет пустить на свой порог убогого «троюродного братца»?). Потому что тошнота есть спонтанная форма наших отношений с мертвой природой, с самой смертью, как будто спрятанной, застывшей, заледеневшей в камне.

О древнем ужасе, который гнездится в человеке, знал и Иисус. Но, вспомнив о горе, не хотел ли Он сказать, что «песнь» света, разоблачающего ее на рассвете и днем играющего на ней, должна быть сильнее, убедительней для нас, чем утробная реакция отторжения? Что достаточно понять язык или «душу» горы, чтобы войти в ту светлую тварную сущность, которую доверил ей Господь, и она откликнется и станет повиноваться нам?.. И тогда немощное наше слово обретет ту же власть, что и Его, так что повинуясь нашей воле как голосу Божию, по словам псалма, горы будут прыгать, веселясь, как овны, и холмы, как агнцы (113, 4).