Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Но о каком же грехе идет здесь речь? О грехе обладать своим эго, запихивать в подвал всю невместимую его гору? Все глубинные психологии советуют идти дальше, копать глубже, делать раскопки в психологических слоях еще неизведанных, обещая там чудеса. Однако разрытая, сверху донизу раскопанная гора остается столь же нерасшифрованной и даже еще более тяжелой. Вросшая в самые основания земли, она ни на миг не сдвинется, никуда не ввергнется, сколько бы ее ни просили. Все ее лабиринты служат лишь для того, чтоб мы, заблудившись, повлекшись за всякими пещерными огоньками, не могли уже никогда выйти на волю. Чем больше мы прорываем подземных переходов, тем более агрессивной становится каменная масса в своей тяжести, враждебной в своей плотности, полной ощущения дурноты, теснящейся внутри нас.

И вот здесь однажды, бывает, случается чудо. В пещеру, полную тяжелых, отравленных испарений, проникает неизвестно откуда взявшийся свет. Именно здесь, в пещере, как говорят нам иконы Рождества, в мир входит Слово и всякий раз заново облекается в каменную плоть нашего сердца. И вся каменность наша проливается, как молоко. Это может произойти в одно мгновение, это может длиться всю жизнь. Человек, поднимаясь к истоку своего творения, встречает Бога, Который нисходит к нему. О, если бы Ты расторг небеса и сошел! горы растаяли бы от лица Твоего, — восклицает Исайя (64, 1) с сердцем, истаевающим от радости. Ибо Бог стал человеческим я, — позволим себе парафраз святоотеческой максимы, — для того, чтобы каждое я могло стать Я Божиим. Когда его Я входит в наш слух и сердце (А Я говорю вам… — из Нагорной проповеди), небеса расторгаются и плавятся горы. Это Я Божие, расторгнув небеса, нисходит на призыв веры и устраивает малый очаг света, который греет и сжигает, освещает и растопляет пирамиду камней, ставших в нас горой. Тогда обнажается третий уровень «бессознательного», в котором подлинное наше я — уже не наше, но Христово, освещенное Солнцем правды.

Только где же оно находится, светлое это я?

Небеса говорят нам о нем вершинами гор, но и преисподняя на свой лад знает о нем (Взойду ли на небо — Ты там; сойду ли в преисподнюю — и там Ты — Пс. 138, 8). Когда мы погружаемся в это я глубже, чем любой анализ может проникнуть, то, бывает, открываем неизреченное райское присутствие. В те места знали дорогу восточные святые, не боявшиеся спускаться в смертную сень, которую они умели находить на дне души. И встречали там небо. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси…[92].

Бог обитает выше неба небес и ниже последних глубин: он глубже нашей совести (действующей или уснувшей), нашего пола, нашего ада. «Душа души моей» — говорится в оде Державина. Преподобный Иустин (Попович) сказал, что предпочел бы быть в аду со Христом, чем в раю без Него. Еще один парадокс? Нет, это просто истина веры, знающей место обитания своего. «Держи ум свой во аде…», — было сказано преп. Силуану. Чтобы идти ко Христу, следует пройти через преисподнюю, как восходят на гору от подошвы к вершине. Мы погружаемся в подземные ходы, пробираемся сквозь стены, которые грозят вечным заточением, выходим наконец к зеленым пастбищам, лесам, листве, сгибающейся под ветром и выпрямляющейся вновь. Праздник цветов постепенно оскудевает, пейзаж суровеет, и вот уже мы перед снегом, чья чистота завораживает и одновременно пугает. «Вдруг просияют огнецветно их непорочные снега, по ним проходит незаметно небесных ангелов нога»[93]. Беззащитность и сияющая непорочность белизны всегда пробуждает то, что нужно еще угадать.