Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Человек останавливается в тупике перед своим я, как Эдип перед каменным истуканом. Он задает сему изваянию вечные, взволнованные вопросы: Откуда я пришел? Куда иду? На что могу надеяться? И сфинкс, подмигивая, улыбается в ответ неподвижным каменным ртом. И вопрошающий в конце концов догадывается: сей идол угрюмости, который кажется ему непроницаемым, есть, по сути, его двойник. Он уже встречал его: на всех экранах, в карьере, в спорте, в политике, компьютере, в череде «романов», наедине со стаканом виски… Мир напоминает череду зеркал, отражающих человеческие «я», откуда никто не может вырваться. Ныне глобализация заставляет зеркалами весь космос. Куда ни пойдешь, найдешь лишь себя, трудного, вездесущего, но на свободу не выйдешь. Две воли снедают гомо сапиенса и спорят между собой: воля загнать все творение за ограду собственного «мира-субъекта» и ностальгия о невозможной свободе от сего концлагеря. И все же человек есть то божественное животное, в котором после его падения живет две души: одна из нависшего, спрессованного из зерен камня, другая из волн, разбивающихся о камень, и не могут они помириться. Каменная тяжесть, давящая на него изнутри, вызывает тошноту и тоску. Застывшая улыбка двойника-сфинкса над нами и тошнота внутри нас лежат в основе психоанализа.

Классический психоанализ, ведущий начало от карты сновидений, составленной венским доктором, возник как метод проведения раскопок в горе, выросшей из желаний, окаменевших в бессознательном нашей индивидуальности. С помощью этого метода, которому не откажешь в некоторой проницательности, под горой было обнаружено множество тайных проходов, берлог и всяческих дурнопахнущих дыр и укрытий. Там прорыта целая система туннелей, ибо гора, как давно выяснилось, не состоит из одной непробиваемой породы. Психоанализ, если брать духовную его основу, смело отправился на поиски подлинного, незакамуфлированного я, местонахождением которого, предполагалось, и были лежащие под горой подземелья. Он проникает в ту классическую платоновскую пещеру (из 7-й книги «Государства»), на стенах которой, мы, закованные пленники, с жадностью разглядываем отражения подлинных вещей. Ну, а настоящие же вещи суть, как известно, голые, разоблаченные желания. Вера психоанализа — в том, что ничем не прикрытая, себя самой стыдящаяся и унылая наша суть прячется именно здесь, под горой «заповеди седьмой» (Цветаева), и наше я приковано к своим подспудным иллюзиям, а его попытки выбраться из-под горы суть лишь фантазии, рожденные пленом.

Сойдем на минуту в эти пещеры в поиске, как полагают, настоящей нашей личности-идентичности, лишенной культурной маски. Это хранилище сжатой, упрятанной, подавленной мысли называют «бессознательным». Однако все зависит от того, с чего мы начнем бессознательное отсчитывать. При самом беглом взгляде можно различить по крайней мере три уровня psyche, ускользающих от контроля отчетливого, картезианского разума. Первый уровень — как неясная фотография прошлого, всегда неуловимого, наполненная только что пережитыми событиями, уже слегка отодвинутыми попечениями текущего дня. Вещи, слова, лица, имена, происшествия уже как бы и позабылись, но они могут явиться из временного своего убежища, как только мы позовем их, если мы скажем, что они важны и сегодня и что мы в них по-прежнему нуждаемся. Это бессознательное вчерашнего дня, некая тень, бегущая от дыма нынешнего мышления. Другой уровень — область, где прячутся страсти, вытесненные желания, незажившие, еще кровоточащие раны от всяких несправедливых «ударов судьбы». Здесь, наверное, и пребывает то разведанное, размеренное психоанализом подполье, напоминающее скорее трюм корабля в штормовом море, где заперт нижний состав, который без просыпу пьян и бунтует, однако его крепко держит в страхе твердая рука офицеров с верхней палубы, представляющих, так сказать, цивилизованное наше сверх-Я. Оно старается не выпускать это нижнее я из трюма, которое если и появляется на публике, то лишь в качестве подсудимого перед лицом «общечеловеческих ценностей», перед трибуналом нравственности. Перед нами разверзшийся подпол, созерцаемый как последняя истина настоящей нашей природы. В этом видении есть всегда «свернутое», интуитивное сознание греха.