Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Делая предложение своей будущей жене (аналогия убога, хорошо сознаю это), зрелый уже Толстой, не решаясь ни высказать его, ни запечатлеть полными словами, писал свое признание лишь первыми буквами. И юная Софья Андреевна тотчас прочитывала их, угадывая то, что подразумевалось. И вот так читают по первым буквам послания ангелов. Так удается уловить то, что ты не смеешь произнести, ни даже подумать. Но оно вспыхивает внезапно в сердце. Доверяясь ему, мы, не раздумывая, отдаем себя тому, что лишь угадывается. Вера рождается от брака между порывом, ностальгией, «смутного томленья чего-то жаждущей души» и буквами неизреченного, оставленными прикосновениями Неба. И после этой близости брак становится нерасторжимым. Ангелы прошли раньше нас, обогнали нашу мысль, даже и ту, что еще не родилась, она «и музыка и слово». Та же гора может возвещать славу Божию как своими вершинами, так и недрами и глубинами. Слово Божие пребывает на вершине человека, которую ни одна птица не может коснуться крыльями, и в безднах, куда не проникнет ни единый аналитический скальпель. Христос открывает нам доступ к основаниям земли, как и к истокам нас самих, к творению, несомому Его любовью.

Ибо при познании творения (как факта «исторического», как загадки, тайны для ума, духовного события) наша мысль, наша суть получает доступ к творящему Слову. Когда мы открываем Его, то обнаруживаем, что вера и знание едины в веселящейся Премудрости, иконе «незримого очами». Когда человек приобщается этой троичности, его познание соприкасается с умом Христовым. Оно становится светлым и невозмутимым, мыслящим любовью, приобщенным к огню мироздания, секретам земли, безмолвию глубин и даже голосам бегущей истории. Нет нейтральных, стерильных, не вовлеченных во что-то открытий. Всякое знание либо соперничает с Премудростью, стремится подменить ее собою, как бы заворожить ее угрюмостью или «остолбенить» ее в камне, или за ней последовать, ее отразить, принять в себя ее свет и нести его. Проникновение в суть вещей, вызванных из небытия, становится молитвой, молитва, овладевшая грамотой творения, Божьей «грамматикой любви», обнаруживает себя в неожиданно вспыхнувшей святости. И тогда Бог может приподнять гору человеческого я и бросить в море, и гора тает в нем…

И, отпустив народ, Он взошел на гору помолиться наедине (Мф. 14, 23). Представим, что та гора со всеми ее подземельями, лабиринтами, колодцами, ценными и пустыми породами, стиснутым адом, сдавленной тошнотой… и есть человечество, начиная с ветхого Адама. И на вершине ее — молящийся Иисус…

Вспоминаются известные всем слова преп. Серафима Саровского. Его спросили: почему его современники не делаются святыми, чего им не хватает? Он ответил: им не хватает решимости. Иными словами, той премудрой, той верующей радости о Боге, с которой горы подымаются и ввергаются в море. И потому они всегда остаются на месте. Бездушные, грозные, злые, какими были вчера.

Пока, «возвеселившись», мы не скажем им: поднимись…

«Да» быть человеком или «пиршество живых»<a l:href="#n_94" type="note">[94]</a>

Из дневника Дага Хаммаршельда, генерального секретаря ООН, найденного после гибели его автора в Африке в сентябре 1961 года:

«Троицын день, 1961.

Я не знаю, Кто — или что — поставил мне вопрос. Не знаю, когда он был поставлен. Я даже не помню своего ответа. Но в какой-то момент я ответил Да Кому-то или чему-то, и с этого часа ко мне пришла уверенность, что существование имеет смысл и потому моя жизнь, отдавая себя иной воле, имеет цель.

С этого момента я понял, что значит «не оборачиваться» и «не заботиться о завтрашнем дне»[95].