Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Слова, которые несут что-то существенное, обычно просты и прозрачны для понимания. Забытое да, произнесенное в ответ Кому-то или даже чему-то, еще себя не назвавшему, однажды просыпается в нашей памяти. В повседневной жизни оно чаще всего оттеснено и заглушено в той толкотне вещей, которые нас окружают. Но человеку не удается уйти от некогда поставленного ему вопроса; он по природе своей — существо спрошенное и осознает себя в полной мере тем, кто он есть, лишь тогда, когда спрашивающее касается его разума, достигает духа. И все же, как определить Того, Кто стоит за тем вопрошанием, различить лицо неведомого Собеседника? Христос говорит о траве, которую Господь одевает краше Соломона, но красота ее со всем травным ее обликом, собранием запахов, красок, форм и есть образ обращения к нам. На ней лежит печать другой красоты, которую, не видел глаз, не слышало ухо (1 Кор. 2, 9); ибо и на нее, как говорит св. Климент Александрийский, «показует Логос»[96]. Вопрос ли то, оклик, «таинственная сага», которую расслышал Лермонтов, — нам не сказать. Но мы знаем, что Господь вступает в разговор с нами голосами птенцов Своих — цветами лилий, немотой кустов, говором океанов, и вся яже в них. Как нередко и тем, что придумано и осуществлено человеком. Его обращение не уложено ни в какое человеческое время, нам не удается его заметить. При этом речь Его все время меняется, но обетование красоты иной, живущей за порогом здешней, видимой, остается тем же.

Допустим, что Творец мира прячется в траве (уходит в тень, скрывая Свою любовь, если вспомнить удивительный образ Николая Кавасилы), чтобы оттуда подать знак о Себе. Если бы не так, зачем бы стал Он одевать малых Своих чад пышнее Соломона? Почему не сшил для них единый казеный мундир, более подобающий для ношения далеко за оградой рая? Не потому ли, чтобы мы, Соломоновы потомки, не уставали возводить вокруг себя начатый им некогда храм? И первым камешком, полагаемым в его основание, будет то непонятное да в ответ на неслышный давний вопрос. Мы забыли, чей, не помним ответа. И все же по-своему ведаем, что и нашему ответу откликнулись.

Из такого отзыва и растущего из него диалога возникает то, что мы пытаемся понять как происхождение веры. Постепенно — но бывает, что и внезапно — возникает связь между Тем, Кто позвал нас, и той неисследованной, дрейфующей в тумане частью человеческого я, которая наделена способностью отзываться. Вера — как судно, которое находит причал у этого вернувшегося к нам, принявшего твердые очертания ответа; с нею после долгой качки, измотанные морской болезнью, мы сходим, наконец, на берег. Страна на берегу с хорошо очерченными границами называется Закон и Пророки, Писание и Предание, догмат, таинство, молитва, испытующая мысль… Они уводят вглубь материка, чьи очертания удивительны, но еще неясны. Вещей обличение невидимых открывает упование, в глубине которого и лежит то проснувшееся в нас или никогда не засыпавшее да.

«Зарождение веры в душе человеческой есть тайна» (о. А. Шмеман). Разумеется, тайна; мы охотно ссылаемся на нее и встречаем недоуменный взгляд собеседника, не знающего, как «отвалить камень» от немотствующего сего слова. Означает ли это, что нам нечего больше сказать? Что тайна запечатана во гробе и приваленный камень слишком тяжел и непроницаем для любого из средств человеческого общения? Но Mysterium fidei — не особый секрет, хранимый в сейфе для имеющих допуск к закрытой информации, она — для всех, в том числе и к ней не причастных, недогадавшихся, «недопущенных в храм». И если попробовать застать эту тайну, когда она лишь вот-вот готова явить себя, если взглянуть на зародыш ее (Зародыш мой видели очи Твои. — Пс. 138), то не окликнет ли нас безотчетное, младенческое согласие, родившееся в ответ Кому-то? Не начинается ли тайна с нерассуждающего доверия окружившему нас бытию, в котором мы расслышали чей-то язык или чью-то любовь? И не от того ли самого доверия родилось и «решение о вере», пробуждающее Гостя, Который пришел инкогнито и скрылся в нас?

Пытаясь очертить или окружить тайну вопросами, я не лгу, утверждая, что не знаю ответа. Знаю лишь, что едва произнесенное и осознанное да указует нам путь, который мы всегда искали и ищем до сих пор. Не одно позабытое слово, а несчитанное их множество уводит к границам того, что может быть ощутимо и осмыслено. Путь берет начало от крошечной тропки, проложенной светляками, на которую мы выбираемся наощупь. Одна искорка, другая, третья, и так незаметно все наше существо заполняется точечными сигналами света, поступающими отовсюду. За каждым доверчивым откликом им скрыто какое-то обращение, обещание, обетование дара, который превосходит нас. И тем даром заполнено все, что создано.