Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Дар приносится нам, мы еще не знаем как. Ибо странно будет сказать человеческим языком: мол, не бойся того огонька, что тлеет и вдруг загорается в сердце, того тепла, что передается по каким-то капиллярам, пропускающим лишь мельчайшие сообщения, каждое мгновение посылаемые из жизни вокруг. Попробуй отличить одно от другого. Подыскать для них мысль, приложить слова. «Произнося, исповедуй» — как у Рильке — то, что Господь хочет сказать нам во всякой твари. Мы привыкли говорить «прощай» своим близким, людям и предметам, которые уходят, но в каждом разделении или отсечении есть задушенное «да», скрытое «не уходи». Любая встреча между людьми протягивается в вечность. Никакая память не хочет потерять ни единого осколка, даже и причиняющего боль.

Общение с миром создает свой особый очаг, куда Бог, когда пожелает, приходит и освящает Собой. Встречи, контакты, ответы гудят, как пчелы вокруг ульев. Знакомый их гул более различим, разнообразен, загадочен в начале жизни, чем в позднем, деловом или к земле склонившемся возрасте, когда все живое, неуловимое общение с миром мы склонны заталкивать куда-то в глухой угол, подальше от памяти и собственных глаз. Знаки этого общения снуют и движутся как эмбрионы идей, зиготы проектов, клетки снов, которым мы не даем развиться. Но едва позволив им зачаться, мы чаще всего тотчас стираем их, перемешиваем эти бессознательные да и нет, ну а всякие нет рассудок наш всегда готов оправдать и выставить напоказ. Помню, как в романе Милана Кундера «Бессмертие» женщина, любящая своего мужа, спрашивает себя, хочет ли она повстречать его после смерти, и, задумавшись, решает, что нет. Матрица культуры, в которой мы живем, скроена по формуле, что «ад — это другие»[97]. Истина же проще и драматичней и заключается как раз в обратном: ад — это я сам, приговоренный оставаться всю вечность напролет в клетке себя самого, безо всякой возможности выйти, кого-то встретить, кого-то позвать и услышать, взглянуть в лица вещей, людей и Бога.

Мы нуждаемся не в случайном и ускользающем контакте, но в ощущении вечности, вспыхнувшей внутри нас и разделенной с другими, малыми братьями и сестрами по Шести Дням. В те Дни под взглядом Божиим всем было хорошо весьма. Нам и сегодня было бы хорошо, если бы большинство «зачатий» Богообщения не разрушалось, не начав и расти. Но Бог смерти не сотворил, и прежде всего не сотворил смерти тех тонких, живых, нервных, нервущихся волокон, которые связуют нас с Ним. Он извел из Себя жизнь, и жизнь была свет человеков. Свет, если вглядеться в него, встречает нас повсюду, исходит от реки жизни, текущей из рук Божиих. Семена света отказываются умирать, как недавно зачатое, но уже развившееся одно— или двухмесячное тельце противится насильственному своему изгнанию и выбрасыванию вон. Они созревают во тьме, пока вера не пробудит их.

Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом (Евр. 11, 1). Будучи неопределимой, она определяет себя тем благом, на которое надеется. По-славянски: Уповаемых извещение, вещей обличение невидимых[98].

Любители звуковых аллитераций легко найдут здесь поле чудес: весть приносится уповающим и оплотняется в вещности, в вещах, порождаемых светом во тьме, наделяемых ликом, знакомым человеческим лицом. Пусть это толкование слишком вольно, но разве та невидимая мгла, которая одевается светом яко ризою, не становится лицом? Кто мог бы говорить о «тайне веры», если бы какая-то видимая ее частица не была бы нам доступна, не давала бы знать о себе? Осуществление ожидаемого — излияние света, упавшего на лицо. Определение Павла — как зеркало, в котором одна сущность (или вещь), отражая другую, в нее преображается, оставаясь сама собой.

Я думаю, что эта молниеносная интуиция, которая бросает свет на непознанное, угадываемое в познанном, воспринимаемом в свою очередь через не-угадываемое, составляет загадку гениальности его апостолата. В павловых посланиях не чувствуется труда обдумывания, все дается сразу даром и целиком, и такое принятие дара остается «моделью» всякого исповедания веры в распятого Бога. Вера открывает себя в мысли, которая зажигается верой. А иначе как Слово Божие могло бы поместиться в словах человеческих? И каким путем один человек мог бы передать свою веру другому? Он может сделать это благодаря универсальному языку, своего рода эсперанто, которое есть spes[99], упование наше.