Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

«В вере невидимым образом нам дается реальность, которая в то же время есть объект нашей надежды»[100]. Вера рождается от человеческой, почти телесно ощутимой реальности, которая затем силой слов Первосвященника… Иисуса (Евр. 3, 1) прелагается в божественное присутствие: Дух сходит и пронизывает эту реальность Собой. Ткань души, где гнездятся бесчисленные ответы Творцу, продолжающему творить (Отец Мой доныне делает — Ин. 5, 17), становится обителью, где Бог готовит место и нам (см. Ин. 14, 23). Вера есть преложение (т. е. сущностное изменение) нашей надежды, таинство изначального да, произнесенного в ответ на дар быть сотворенным, изведенным любовью в жизнь и существовать. Такой дар превращает наше падшее, приговоренное к смерти существование в залог близкой вечности. Не страх смерти обращает нас к вере (те, кто обрел ее с психологического нуля, могут присягнуть, что это не так), но открытие полноты и бьющего в нас источника жизни, которая всеми устами и глазами своими свидетельствует о Том, Кто нам дал ее и разделил ее с нами. Вера — лишь дверь, ведущая к Его жилищу (Я — дверь овцам, Ин. 10, 7) и открывается она усилием или всего лишь всплеском надежды.

Но что если человек, как ему кажется, теряет ее навсегда? Если он хочет отсечь ее насовсем, выбирая добровольную смерть? Да и вообше, есть ли такая душа человеческая, которая полностью освободилась от сего беса, который норовит прикинуться лучшим ее другом, и замкнула слух перед его зовом в ничто? Разве это ничто, глухое, сырое, удушливое не примешивается какой-то отравой, большой или исчезающе малой долей, ко всякому существованию на земле? Один мой друг суицидолог[101] когда-то уверял меня, что всякая добровольная попытка положить конец своей жизни есть не что иное, как отчаянное усилие оживить себя смертью. Сделать что-то согласно нашептыванию рассудка в подспудном яростном споре с затаенной и безрассудной надеждой, пробудить ее нашей местью ей, спровоцировать ее нашим бунтом против нее, хлопнуть как следует дверью, чтобы достучаться до собственной совести.

Зло, которое убивает или оскверняет жизнь, гнездится в отчаянии. Отчаяние лучше умеет лгать и потому слишком часто говорит настоятельней, чем надежда с ее наивностью и пресекающимся голосом. Но надежда не постыжает (Рим. 5, 5), скорее мы постыжаем надежду. Иногда добровольной смертью, самой горькой из измен. Однако смутное упование и ожидание как противоядие смерти составляет часть нашего существа, которую нельзя ни изгнать, ни вытравить. Оно — безнадежным соображениям вопреки — незаметно, исподволь перекидывает мост по ту сторону от всего, что видимо, понятно, перемолото горькой, сухой мыслью. Надежда приносит «вещества» сокровенного нашего мира, которые Бог принимает, превращая в Свое Тело, в уголок пришедшего уже Царства. Вера есть плод евхаристического преложения, но для того, чтобы таинство совершилось, нужно принести наши малые дары, чтобы Бог освятил их.

Надежда и есть начаток тех даров, хлеб, который выпекается из множества проросших в нас зерен, вино, выжатое из созревших ягод и принесенное к алтарю. Мы попробовали его уже когда-то раньше, и оно развеселило сердце (см. Пс. 103, 15). От такого веселия и начинается трезвость веры, которая ясна, но при всей строгости и даже беспощадности своей «весела». Я вспоминаю Шарля Пеги, в поэме которого Бог удивляется человеческой надежде, но, может быть, стоит удивиться ее наивному бесстрашию? Потому что надежда, когда она не боится следовать за свечой, зажженной ночью над морем под всеми ветрами, дрожащим своим огоньком пронизывает и раздвигает тот мрак смерти, который все мы носим в себе. И от того незаметного, почти исчезающего огонька возгорается вера. Но разве субстанция, «основа» света не одна и та же? Как говорит Рембо: «Она обретена. Вечности глубина; полоска солнца по морю проведена»[102]. Разве струя солнца на закате — не икона Второй Добродетели (как ее называл Пеги), которая всякий день заново пишется на морской воде? Ибо светило, которое заходит, гасит день и зажигает его вновь, есть образ Солнца правды (Мал. 4, 2). Призвавший нас из тьмы в чудный Свой свет (1 Пет. 2, 9) выходит навстречу нам из света, и каждый из лучей Его несет, в сущности, одну весть — весть о Воскресении.