Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

«Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века», — возглашает Символ веры. Но чаю, что в той жизни по полоске света, протянувшейся по морю, ручью или лесной просеке, смогу найти путь и к источнику света невидимого, каким-то дальним, дальним краем коснувшегося и моей жизни. Идет ли речь о разных верах? В этом мире, обреченном прейти, разрушиться и погибнуть, есть нестираемые тропинки солнца, проложенные для наших глаз, ног, ушей, в меру наших зрительных или слуховых способностей воспринять их. Тот, кто умеет находить дорогу по этим следам, как бы видя Невидимого, был тверд, говорит апостол Павел (Евр. 11, 27). Христос, идущий по воде, не оставил ли на ней отпечатки света, ставшие пророчеством, которое надлежит исполнить?

Но откуда мы знаем о свете в этом мире, полном теней? И о Благом Творце? Мир несправедлив, но как же я сумел догадаться об этом? Значит, кто-то вложил в меня чувство справедливости, и этот Кто-то… Ну что ж, можно и так. Если ваш разум так близко расположен к сердцу, что может пришить его к вере одним или всеми пятью доказательствами бытия Божия, дай Бог… У меня нити всех этих рассуждений лишь подводят к тайне и перед ней обрываются. Но становится внезапно светло, просторно от ощущения близости и полноты незримого Лика, когда множество спящих да вдруг просыпается во мне и, «крылышкуя золотописьмом тончайших жил» (Хлебников), подает из каких-то диких, детских трав свой едва-едва различимый голос. На память мне приходит девятилетний Данте, впервые взглянувший в лицо восьмилетней Беатриче, и мне кажется, что подобный нездешний луч пронзил однажды и его глаза. Оставим в стороне все великое, прославленное и фантастическое, что было создано потом. Вглядимся лишь в эти следы в вечности, оставленные взглядом двух детей. Всякий раз, когда прохожу по Старому Мосту во Флоренции, ощущаю вдруг, что те следы не заросли окончательно, что тропинка солнца пролегает где-то здесь, рядом со мной. Нам говорят: мир во зле лежит. Потому и лежит, что положен не на месте, а надлежит ему находиться в храме Божием, на месте обитания Твоего (3 Цар. 8, 30), в Царстве, куда нас позвали.

Прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших (1 Кор. 6, 20). Но как прославлять? Верой душ, но и упованием тела. Ибо «мы ожидаем весны и для нашего тела», — говорит Минуций Феликс, древний апологет. «Бог, Который, как ты знаешь, есть Восстановитель всего, так же воскресит и плоть»[103]. Воскресит — значит чудным светом Своим созиждет заново. Весть о Солнце-Христе вовсе не относится к привычным метафорам; она — естественная религия, данная от рождения, от самого зачатия. И когда мы повторяем, что «душа человеческая по природе своей христианка», то имеем в виду прежде всего то, что вопреки суете, которой душа покорилась, и идеям, которым отдалась, она продолжает жить предчувствием Воскресения.

Упование ведет нас туда, где исчезает непреодолимая граница между тем, что прежде мы полагали естественным, и сверхъестественным. Контрольный пост, разделяющий реальность и тайну или две страны, ту, которая лежит у нас под ногами, и ту, которая манит в Царство, оставлен таможней и стражей. Здравый смысл, говорящий о всеобщем тлении, ушел в бессрочный отпуск, берлинская стена очевидностей рухнула навсегда, и нам дана полная воля надеяться! На любое из творений Божиих ложится полоска Слова, идущего навстречу каждому из нас. И всякий раз, когда мы узнаем Его в Духе, чаемое, данное в уповании, становится почти зримым, неодолимым. Тот, кто поистине наделен даром веры, мог бы сказать, что она есть воля жить в радости изначального да, в веселии о Боге, но и в непрестанной, памятливой горести об измене Ему. Не один я, но и всякое дыхание и недыхание могло бы возвестить о секрете своего веселия, рассказать о нем, только не чернилами и тростью, но устами к устам, как говорит Иоанн Богослов…

Что значит «верую»<a l:href="#n_104" type="note">[104]</a>

…Да, вера вырастает из упавшего в нас и затерявшегося зерна доразумного упования, в котором нередко мы не отдаем себе отчета. Но затем это зерно начинает прорастать, касаясь многих граней человеческого существования. Каких же?

Как-то собираясь выступить в местной реформатской (вальденской) церкви с кратким размышлением на тему о понятии правды Божией в Православии, куда меня пригласили вместе с представителями иных конфессий, я пришел одним из первых. Народ запаздывал, в ожидании я, как всегда, начал просматривать книги. Раскрыл сборник избранных работ Эберхарда Юнгеля[105] и неожиданно зачитался одной из них — «Мое богословие (вкратце)». Впрочем, известный реформатский богослов поставил задачей не столько разъяснить свое исповедание, сколько попытаться осмыслить «архетип» христианской веры в себе. Из чего вера «состоит», из каких элементов личности слагается? Когда я говорю «верую», утверждает Юнгель, это означает, что я: