Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

веду речь о Боге, воплотившемся в Человеке;

внимаю Ему на языке Его Откровения;

удивляюсь неисчерпаемости Его тайны;

взыскую разумом истину о Боге и Его пребывании в твари;

различаю Бога и творение, ибо смешение их создает идолов;

надеюсь на Царство Его, в котором правда и мир облобызаются;

содействую пришествию Царства Божия всяким делом своим;

существую в бытии Церкви вместе с другими;

страдаю, т. е. разделяю со Христом страдания людей, вызванные скудостью любви в мире.

Таково — неизбежно сведенное к схеме — исповедание немецкого богослова. Конечно, усиленный протестантский акцент на первом лице единственного числа глагола «веровать» тотчас выдает произношение иностранное. (Да и сам автор признает: если у него есть какое-то «свое» богословие, то лишь как талант, который был ему доверен). В Православии, нам думается, талант веры дается, скорее, всей Церкви и в ней уж каждому поименно. Даже и конкретно: когда мы поем «Верую (начинает хор и подхватывает весь храм) во Единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли», тотчас весь мир видимого и невидимого в его слаженности, сотворенности и непостижимости распахивается перед нами. И язык наш и разум словно сливаются с тем миром, так что не знаем, где кончается личное наше «верую» и начинается поющее присутствие Бога-со-всеми-нами. Вера в Церкви — не столько уединенное упование-осмысление, сколько догмат, обряд и уклад. За первым — Отцы, за вторым — Предание, за третьим — Божий народ. Быт, страна и душа устрояются на единый лад. «Это просто, как кровь и пот»[106]. Прочно, как земля и время на ней. Но если вдруг — все не просто и вовсе не прочно? Когда свечи гаснут, хоры молкнут, храмы рушатся, молитвы стираются из памяти?

Мы, кажется, так и не поняли до конца, что случается с нашим соборным «верую», когда резко ли, постепенно ли, отнимается у него весь привычный, едиными устами поющий, свечами мерцающий строй, сложившийся вокруг. Почему в Церкви остается в лучшем случае пятая часть ревностных былых прихожан? Куда разбегаются дети ее, остающиеся, как любят они говорить, с «Богом в душе»? Однако «в душе» у них Он почему-то едва слышен, чаще всего анонимен, бессилен, безлик или, по крайней мере, до предела… стеснителен? «В душе» Он изъясняется с нами только «шестым чувством», ноющей болью вины, зовом, интуитивной подсказкой, вдруг вспыхивающей и тотчас гаснущей радостью, но не тем, что мы называем крепкой верой. И почему язык Его лучше слышат немудреные, много пожившие, немало испытавшие женщины, званые и ведомые в Церковь тропою мироносиц, а мужчины (если брать не чью-то личность, но лишь среднестатистическую особь), кипящие разными идеями, начиненные делами, проектами, фантазиями, спешат обычно совсем иною тропой?

Да, конечно, «Бог в душе», кристаллик, горошинка, осколочек Света — в каждом. И та горошинка порой не дает нам завернуться в самих себя и уснуть. Но как все же соединить ее с этим твердым «Верую», произносимым всем сердцем и разумением? И когда я произношу это слово, что за ним стоит? Возможно, у каждого от тайны в душе к Откровению, явленному в Церкви, и кредо ведет какой-то собственный личный след. Попробую здесь наметить и свой. Скажут: иду стопа в стопу за протестантом? Ну что ж. Вера есть деяние всего нашего существа, по крайней мере, должно им быть. Деяние состоит из ряда душевных, вполне или не до конца осознанных актов. Так сложилась эта глава. Я начну свой ряд, всякий, кто захочет, может продолжить или, скорее, проложить путь свой заново.

Труднее всего начинать. Мне думается, говоря «Верую», я всегда по-своему выбираю.

Интересную параллель нахожу в книге известного нашего филолога Ю.С. Степанова: