Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

«Предки славян[107], так или иначе, принимали участие в той эволюции религиозных понятий, которая у их восточных соседей праиранцев в конце концов привела к реформе Заратушры. При таких условиях весьма вероятным становится предположение А. Мейе[108] о тождестве славянского глагола върить с авестийским varayaiti, означающим тоже «верить», но имевшим первоначальное значение «выбирать», так как по учению Заратушры — истинный верующий есть тот, который сделал правильный «выбор» между добрым богом (Ормаздом) и злым (Ариманом)»[109].

Однако, прежде всего, мы выбираем не только между «богами», мы выбираем себя, добрым или злым, верующим или неверующим, Фомой или Иудой, себя «с Богом» или себя «без Бога». Выбираем то вполне сознательно, то наполовину, ибо, как только перестаем выбирать, «река времен», «половодье чувств» относит нас назад к заводи, к безвыборности, застою. Конечно, и на болоте в хорошую погоду цикады что-то поют о «религиозном чувстве», но приходит зима, и нет цикад. Вера несет в себе энергию выбора и в то же время несома ею, ибо выбор по большей части доразумен, он совершается раньше, чем мы находим свою «картину мира» или обращаем взгляд на своего ближнего. Он содержит в себе «программы» несовершенных поступков, интонацию не произнесенных еще слов. Я не полноправный родитель, не зачинатель собственных мыслей, но лишь хозяин дома, который принимает их как гостей. Даже научные открытия являются на свет в недрах интуитивного решения, которое выносится в нас и как бы «до нас». Из глубины того неисследимого омута существования, предваряющего сознание, подымается и вера. Пусть на первых порах она знает лишь «Бога в душе». Но чтобы узнать Его повсюду, ей надо для Него прозреть.

И этим своим затаенным знанием-прозрением она задает работу всем органам чувств.

Верую — значит вижу (и слышу).

Осязаю то, что сотворено рядом, вокруг.

Я всматриваюсь в лес в начале апреля, лес моего детства. Снег уходит, но не до конца, над маленькой колдобинкой он становится почти неразличимой, прозрачно ледяной корочкой, и под ней прячется робкая синева, с просвечивающей темнотой под цвет обнажившейся земли. Через недели две-три все это зацветет и зашерестит насекомыми, а пока молчит, и оттаявшая почва поглощает влагу, чтобы сохранить ее для лежащих в ней зерен. Побежденный снег готовится уйти в подземные воды и на пороге прощается с нами, почти как старец Иоанн Богослов, пишущий некой госпоже возлюбленной. Чтобы услышать чье-то прощание (снега, дома, слова, зерна) или чье-то приветствие, надо уметь обратить к нему слух. Все в мире приветствует нас, прощается и откликается любви, вложенной в творение. И когда откликаюсь, поворачиваюсь к Тому, Кто зовет, остаюсь обращенным. Ибо когда верую, обращаю слух, взгляд, лицо.

Обращение изначально предопределено выбором. Выбор совершается мгновенно, однократно — но вместе с тем и постоянно. Временный промежуток между одним решением в пользу «Бога в душе» и другим делается все меньше. Он вырастает из души и становится «Богом вокруг». Еще не Всем во всем, но уже узнаваемым во всяком событии, приходящем из жизни. Однажды одиночный выбор должен стать незаметным, естественным как дыхание или ток крови в наших жилах. Если мы вкладываем в него усилие, он становится состоянием.

Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите! (1 Фес. 5, 16) Воля Христа о нас, чтобы мы пребывали в неустанной верности выбору: радости, молитвы, благодарения. Выбору надлежит стать потребностью и инстинктом. Так рождается святость святых, живущих в постоянном неодолимом притяжении Бога. «Скучает душа моя о Господе и не может жить без Него» (старец Силуан). Вера, пусть даже и новоначальная, слабая, есть опыт святости, не в мгновенном соприкосновении, но в постоянстве обращености к Богу. Но способны ли мы не уметь, не желать «жить без Него»?