Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Состояние обращенности есть «беседа ума с Богом». Предание вносит в наш ум слова, которыми беседовали с Богом святые, и Он отвечал им. Но если Бог говорит с нами, а мы не слышим Его? Какою мерою мерите, и вам будут мерить (Мф. 7, 2). Сколько слуха сердца открываете, столько получаете Слова. Сколько приносите, столько и способны воспринять. Кому подать, подать, кому оброк, оброк (Рим. 13, 7). А кому «веселие» Его слова, благословения, присутствия, тому радость. Ибо

верую, значит радуюсь.

Но если я не радуюсь, не веселюсь (унываю, отчаиваюсь, ненавижу)? Значит, ухожу от своей веры, откладываю ее в сторону, не живу ею. Но потому я и верую, что радуюсь «добру», умею находить его повсюду, на небе и на земле. Правда, на земле найти его бывает безмерно труднее. Добро на земле бывает невидимо за жесткой скорлупой зла; «религиозному чувству» трудно бывает через нее проклюнуться. Но если верую, ликую, то «яко с нами Бог». И если верую, то благословляю Его присутствие даже за кажущейся оболочкой вездесущего зла. Но источник всякого благослове. ния на земле — Тот, Кто его дает. И всякое мое благословение Ему — лишь отражение, слабый отблеск, попытка сказать да.

Ибо Сын Божий, Иисус Христос,… не был «да» и «нет»; но в Нем было «да» (2 Кор. 1, 19). Принимая Его «да» как благословение, я вхожу во взаимообмен радости, разлитой в твари. Само пребывание в предметности мира (сухой лист, человеческое лицо, икона), становится источником благодарности. Вера есть наше приношение Богу в ответ Его дару «быть для нас», любить нас сотворенными Им вещами, восходить на Крест «нас ради человек и нашего ради спасения».

Но становясь перед Крестом, понимаю, что еще не успел принести ничего. Мой ничтожный дар — пока лишь намерение. И с благим, допустим, честным, горячим намерением повторяю: жизнь мою положу за Тебя, но пока сберегаю ее для себя. Во всякой, думаю, не только моей вере есть ощущение контраста между огромностью дара и малостью ответа. И потому, утверждая, что

верую, всегда стыжусь.

Оттого, что ничего не имею предложить. Руки мои пусты, вера так и не принесла видимого плода. Кажется, вот-вот начну собирать сокровища на небеси, а пока лишь называюсь верующим. Ношу имя христианина, восседаю на седалище Моисеовом, раздаю советы, которые сам не всегда умею исполнять. Когда думаю, почему, собственно, называюсь верующим, застаю себя не столько за верой, сколько за неверностью ей. И потому, веруя, каюсь. И, может быть, именно когда каюсь, только и верую. Вхожу в дом Твой как полномочный посланник могучей небесной державы, чьи ангелы грозно стоят у входа, но что за входом, за именем? В почести вышнего звания (Фил. 3, 14) есть тягостное ощущение контраста между званием и очевидностью того, кто или что мы суть. Однако само это ощущение есть уже следствие веры, точнее, того открытия, того дара, который она несет. Потому что если

верую, нахожу в себе реальность,

непостижимо близкую, согревающую меня своим дыханием, реальность Того, Кто бесконечно меня превосходит. Жизнь Лика, звук Голоса, необъятность Любви. И как же я мал перед ней. Но пусть ничтожной частицей, но эта близость коснулась и меня. Отчетливо помню момент, когда стал верующим: вернулся к себе самому. Быть самим собой — иметь доступ ко всему, что от нас скрыто и от нас неотъемлемо. И потому так вечно неуютно было в неверии, чего-то не хватало в себе. Не было якоря в душе, носило, шатало, грозило перевернуть и утопить в пустоте и тоске.

Верую — значит соучаствую в событии,