Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

которое происходит в глубине того, что открывает вера. Я молод, я стар, я умер — событие продолжается и за гробом. Для Бога мы всегда живы. «Событие» Бога совершается в истории мира и в истории сердца. Оно во мне, и даже неверная душа моя — как отпечаток евхаристического канона. «В нощь, в нюже предаяшеся, паче же Сам Себе предаяше за мирский живот…»[110]. И это никогда не иссякает, оживает вновь и вновь. В центре творения — Евхаристия. Христианин причастен этому центру, отнесен к нему памятью, со-вместным бытием с Распятым Богом. За догматом, за текстом, за кредо сокрыто Его присутствие как событие, которое бытийствует здесь и теперь. Мы вправе называть себя верующими лишь тогда, когда входим в его событийность, отдаем себя его ходу, его ритму, становимся причастны его человеческой длительности. Каждый из нас — участник Тайной Вечери, один из среды Апостолов. Мы приближаемся и вот издали узнаем Иоанна, возлежащего на груди Учителя, но готового сбежать, Петра, любящего, преданного, но уже скрывающего в себе отречение, Иуду, который «сребролюбием недуговав омрачашеся…»[111]. Мы узнаем их в себе. Вечеря продолжается, ты остаешься на ней, бежишь, предаешь, но в конце концов возвращаешься. И принимаешь Тело и Кровь, растворяешь их в себе, делаешь их своими. Хорошо нам здесь быть, и я отдаю себя этой радости, хорошо … быть.

А если плохо? И это «плохо» раздавливает нам лицо сапогом? Но, веруя, доверяю доброму и тогда, когда оно приходит во зле. Если веру сравнить с чем-то физическим, материальным, то «упругость» ее, устойчивость, сопротивляемость — как раз в доверии. Чем безотчетней, полней доверие, тем вернее вера. Дневники о. Александра Шмемана, умирающего от рака, завершаются почти ликованием. Кто-то из онкологов говорил, что хотел бы умереть от рака, ибо рак — болезнь, сначала низводящая тебя до утробного воя Ивана Ильича у Толстого, но затем пробуждающая в тебе то изначально благодатное, которое возвращает тебя Богу и Бога тебе. Пробуждение бесконечно интимно, но вместе с тем и удивительно общинно. Потому что, когда верую, нахожусь в общении и, стало быть, в общине.

О таком общении я пытаюсь рассказать на каждой странице этой книги. Попробую говорить теперь об общине. Церковь есть устроение такого общения, которое созидается многими, собирающимися вместе. Она есть то интимно общее, в чем мы неожиданно понимаем друг друга. «Бог в душе» открывается в сердце других. Строй наших мыслей, наших ощущений схватывается воедино. И здесь уже — не «я в Боге» великих мистиков, но мы, узнающие себя друг в друге в Церкви. Не себя, конечно, мы узнаем, но свою тайну, часто говорящую иным языком, пусть даже чужими словами. Всякий подлинный опыт о Боге — бесконечно личностен и предельно общинен. Тот огонек, который вспыхивает в каждом из нас под лучом пролившегося Света, в глубочайшем смысле кафоличен, но вместе с тем спрятан в нас и незрим. Соборно не только богословие, но и все то (покаяние, упование, ликование), что связует нас с Богом. Не потому ли и сказано: не судите? Потому что немилосердный наш суд хочет погасить огонек Божий в чужой душе, стирает тот след, по которому Бог сходит в человеческий мир и устрояет там место обитания Своего.

И если верую, то нахожу это место, открываю неведомое.

Неведомое Бога не бывает изобретением моего ума, произведением моего случайного я, смотрящегося в мир как в зеркало. (Кстати, разве большинство произведений словесного или иного искусства не состоит именно в этом себя-созерцании, проецированном на все окружающее? И оттого скукой иногда веет от всего этого). Здесь, в вере, неведомое есть именно то, что мне неизвестно, недоступно по «подстриженнос-ти» (ремизовское слово) моего зрения, укороченности разума. Но оно есть прежде меня.

Прежде чем был Авраам, Я есмь.

И это неведомое и есть самое мне нужное,

решусь ли выговорить? — любимое.

Потому что когда

Верую, то люблю.

Но не той любовью, которая любит оповещать о себе. «Люби Бога и делай, что хочешь» — так, кажется, у блаж. Августина? И нам хочется молчать. О любви к Богу столько сказано, что и словечка своего не добавишь. И все же, думается, что любовь к Богу в основе всегда стыдлива и немного косноязычна. Она не ловится сетями ораторского искусства, не умеет себя разъяснить. Она блаженствует даже в неназванности своей и свидетельствует о себе безмолвными жестами.