Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Все, что мы можем сказать о вере, можно выразить любовью. Любовь, собственно, тем себя и исповедует, что верит, разглашая реальнейшую тайну невидимого и ожидаемого. Однако сама ее реальность не столько открывается, сколько созидается любовью. Легко сказать: любовь всегда фантазирует. Но если Бог есть любовь, то и фантазирует она о Боге, исходя из Его дара быть в нас и для нас. И Он дает нам способность воспринять Его дар. Любовь человека к Богу есть только свободное принятие Его любви. Одна любовь вглядывается в другую и узнает себя в ней, ибо Бог один. Как легко. Как просто. Как единственно. И никаких мук, поисков слов, оттенков, определений.

День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание… (Пс. 18, 3). И, открывая, позволяет ему зародиться и вспыхнуть в нас. Знание, любовь, «извещение» в вере едины.

Любовь не ищет своего, — говорит Апостол. Она обладает всем.

Не могу доказать, пытаюсь исповедать: Слово, бывшее в начале у Бога, ложится в человека подобно хлебу, одождившему в пустыне сынов Израиля. Слой его тонок как паутинка, но она не рвется.

Вера — еще не земля обетованная, но лишь паутинка манны, белеющая как иней на сухом песке.

Но любовь больше

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше (1 Кор 13, 13).

Сии три — что они или кто? Чувства, состояния? Тени будущих благ (Евр. 10, 1), отбрасываемые на землю? Или, возможно, изначальные свойства Адама в те до-времена, когда он еще не назывался «ветхим», но был юным и вечным, и таковым еще остается даже до сего дня? «Богословские добродетели», как их определяли в учебниках нравственного богословия, творят добро тем, что возвращают нас к первочеловеку, которого Бог наделил Своими дарами. «Пусть никто не осмелится притязать на то, что он милосерден, — говорит бл. Августин, — это Бог через Духа Святого дал ему любовь, без которой никто не может быть милосердным. Бог не избирал делающих добро, но верующих, чтобы сделать их творцами добра».

Принимая «плоды Духа», подобно тому, как Авраам принял трех путников в пустыне, мы узнаем о том, что было от начала — при творении человека в каждом из нас. Благость творения приоткрылась, мелькнула когда-то в доразумном детстве, а затем словно затерялась, стерлась, опустилась на дно. Но остались и пребывают с нами сии три, как следы когда-то дарованной нам, скрывшейся неподалеку реальности. Вера дает зрение, чтобы различать то, что невидимо смертным глазам, да и надежда в конце концов придает ясные очертания тому, как Бог «распахивает Себя (eclate) в творении» (Шарль Пеги), и все же только любовь дает жизнь вере и крепость надежде. Любовью мы веруем и надеемся, ею — позволим себе перефразировать Апостола — живем и движемся и существуем (Деян. 17, 28). Любовью к Богу мы открываем себя Его знанию, присутствующему и охватывающему нас. «Во всякой мысли о Боге именно Бог мыслит себя в человеческом разуме и непосредственно создает религиозный опыт Своего присутствия»[112]. Его присутствие мыслит и познает. Ты испытал меня и знаешь… и отпечаток такого знания остается в нас как семя любви Божией. «Божественное за всем наблюдает, все слышит, все испытует», — говорит Григорий Нисский[113]. Когда оно прикасается к нам взглядом, он пронизывает камень или ил, мрак и мусор и добирается до того дна, где замерло Слово, где хранится образ, коим Бог наделил нас в вечности…