Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Тогда познаю, подобно как я познан (1 Кор. 13, 12). И если я познан и сотворен любовью, то однажды — не знаю, принадлежит ли оно земному времени или времени Царства — должен познать любовь и в себе. Она — логос нашей природы, печать, положенная в день создания ее, семя Божие, упавшее в человеческое существо. В том-то весь и парадокс, вызов, ум Христов Слова, ставшего плотью, что Его любовь ближе к нам, чем мы сами, но ее еще надо найти, уметь проложить к ней путь, прямыми сделать стези ее, чтобы она могло выйти к нам навстречу. Ибо в «эту невозможность, которая есть любовь Божия[117], я могу войти лишь вратами «бесстрастия, из которого (возникает) любовь»[118]. Нам кажется, что любовь Бога есть нечто радикально иное, что она — луч, который падает с неба отвесно, но она скорее птенец, который стучит клювиком в невидимую скорлупу. Употребляющим усилие (Мф. 11, 12) удается ее разбить, выпустить птенца, дабы, став птицей, он сумел взлететь в высоту. В момент создания нам был послан свободный дух, покорившийся затем суете, но «когда же любовь Божия овладевает им, то она разрешает ум от уз»[119].

Между такой духоносной любовью, и той, которой мы иногда возгораемся на земле, нет строгой границы. Согрешившее «естество» человека не разделено стеной на две половины, здесь вот чулан, а где-то там поднебесье. С любого места начав, если в нас не иссохла, не сгнила крупица любви, можно идти дальше, вперед и выше, и вот мы вдруг замечаем, что земля кончилась, мы на горе, у самой Неопалимой купины. Любовь долготерпит (1 Кор. 13), но что знаем о долготерпении Божием? Любовь милосердствует — и потому мы смеем надеяться. Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится… — и, сойдя на землю, принимает «зрак раба». Не ищет своего — разве нельзя здесь найти решение стольким неразрешимым загадкам, которые Он загадывает нам? «Если Бог всемогущ, откуда всесилие зла?..» «Если Он так добр, почему сегодня умираю я?» Но Он не ищет Своего ни в могуществе, ни во влиянии в мире, ни в умножении славных чудес и еще менее в поспешных ответах на настойчивые наши вопросы, на метафизические вызовы, на богоборческие взрывы. Его единственный «интерес» в том, чтобы Его встретили и полюбили. В том, чтобы Его постигли в любви. Ибо в таком постижении мы обретаем себя.

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий, — восклицает ап. Павел. И все же… Если я имею дар пророчества… и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять… и если я раздам все имение и отдам тело мое на сожжение, а не имею любви, то я ничто. Смысл прозрачен: человек есть остывший пепел, доколе не обретет, не расчистит в себе источник огня. На горстке пепла воздвигается мораль, этика, религиозное чувство. Затем приходят прометеи-философы и со всей силы дуют на пепел, и он разлетается во все стороны. А затем оседает в ученых трактатах и академических курсах.

Но как узнать об этом огне? И где он живет? Пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах (Мк. 10, 21), — говорит Иисус состоятельному господину. Многие из нас обращают этот вопрос к себе. Мы же часто отвечаем на него: «А где имение наше?» У кого оно есть, еще как-то знает, что раздать, а у кого нет? Апостол отвечает непрямо, приглашая нас догадаться. Разве все те удивительные вещи, которые он перечисляет, не принадлежат ему? И он их запросто «продает», скорее отдает даром, отказывается от всего, о чем по праву он мог сказать: таковы весомые плоды моего служения, мои ангельские языки, мои жертвы, понесенные мной труды, перенесенные мною муки, до седьмого неба мои восхищения. Он «опустошает» себя, чтобы быть заполненным Богом, и дает простор… себе самому. Он открывает, что секрет нашего существования — в откровении «бытия» как «любви», причастии тому истоку ее, который не видел никто никогда (Ин. 1, 18), но воды ее текут и через нас, и Божий лик вдруг отобразится в них.