Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Христос живет повсюду, где любовь Божия дает знать о себе. Там, где она воплощается, нищает, идет на крест, воскресает. Уже не я живу…, ибо такова евхаристия познания: человеческое я приносится на невидимый престол, где оно прелагается в я Христово. Речь не идет о какой-то мистической волне, которая захлестывает с головой, а потом уносит неведомо куда, но о встрече с личностью, приходящей, чтобы разбудить нас и вернуть самим себе. Там, где проявляется любовь Божия, она изменяет и претворяет нас — в реальном и таинственном смысле, т. е. делает нас такими, какими мы были Богом задуманы и сотворены. Она приводит падшую нашу природу к ее изначальному состоянию, освещенному красотой, которая послужила тканью для Духа, плотью для Слова. «Смерть Господа нашего была не для искупления нашего от греха и не для какой-либо иной «цели», а единственно для того, чтобы мир познал любовь, которую Бог имеет к твари»[126]. Для того изливается любовь в сердца людей, чтобы через них сделать мир таинством любви.

Мы приносим Ему для начала невзрачные «вещества» трех или двух «этических» добродетелей, которые суть скорее обещания, предпосылки благих намерений, чем подлинные евхаристические дары. Отец принимает их в Своем жилище такими, каковы они есть, такими, каковы мы суть. Примите, ядите… и здесь слова Христа приглашают к трапезе все творение, которое служит даром для Евхаристии. Евхаристия — сердце мира, милосердие Божие соединяется в ней с приношением человеческим. Иисус низводит на землю любовь с небес, полагает жизнь Свою в каждом из Своих чад, чтобы вернуть его обновленным Отцу.

Я есть Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь (Откр. 1, 8), любовь от Него исходит и к Нему возвращается. Исходит из красоты и указует на красоту иную. Ибо «если мир видимый столь прекрасен, каким же должен быть мир невидимый?» — спрашивает Максим Исповедник. Красота бьется за порогом видимого нашего дома как огонь, несущий ему тепло. Все невидимое хочет стать видимым во Христе. Ибо Он есть «видимое» Бога и «невидимое» человека. И тварная природа в нем, ожидающая откровения сынов Божиих, стенает и мучается, чтобы невидимое сделать видимым, вернуться к явленности, образ-ности Сына в себе, к прозрачной «доброте» нестираемого лика Божия. Оттого древняя мудрость предлагает нам избавиться от злых, громоздких накоплений своего я, освободить себя от бремен неудобоносимых. Оттого она зовет нас употребить усилие, чтобы поднять гору своего я, ибо в глубину его брошено семя Божие, там журчит живая вода, которая зовет нас к Отцу…

Но, по совести говоря, не правда ли, надо пожертвовать здравым смыслом, чтобы всерьез верить в нечто подобное? Даже сейчас, когда я говорю все эти слова, покрывало лежит на моем уме, ибо в одиночку мне не понять страны, куда ведет меня вера. Я лишь доверяюсь следам тех, кто углубился в эту страну бесконечно дальше меня, находя в их словах то, что хотелось бы выразить самому.

«Поток тайн Христовых, подобно волнам океана, захлестывает разум мой, — говорит Исаак Сирин. — Хотел бы я, Господи, умолкнуть перед ними и не говорить, но они оказались подобными горящему пламени в сердце моем, пожигающему кости мои. Тайна Твоя ошеломляет меня, но принуждает меня взирать на нее. В молчании она указывает мне: «Не медли, о грешник, ибо именно через размышление о них скверна греха будет удалена из разума твоего»[127].

IX. Жилище Бога <image l:href="#i_020.jpg"/> <empty-line/>

Праздник как Церковь

Каждый, кто побывал на Святой Земле, мог видеть в Назарете немногие сохранившиеся еврейские жилища времен Иисуса. Загон для скота, рядом комната с земляным полом, единственная для всего семейства, две-три лежанки, очаг, чаша для умовения, стол, за которым отец семейства произносил молитвы.

«Благословен Ты, Господь Бог наш, сотворивший плод земли…»

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Который избрал нас из всех народов и возвысил нас над всеми языками и освятил нас заповедями Своими…»

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, Бог Отец наш…»

Малыш, имеющий уши, вслушивался не только в звучание, но и в саму манящую, праздничную глубину этих слов. Глубина эта жила в Нем, она вбирала в себя эти благословения и откликалась им. Как и все отроки в Израиле, Он ждал пасхальной ночи, когда на вопрос младшего сына: «Чем эта ночь отличается от всех остальных?» Иосиф отвечал литургической формулой, полной торжества и ликования о Господе, однажды и навеки освободившего Израиль от горьких египетских работ…

«В тот день ты скажешь сыну твоему: Господь совершил это для меня, когда я вышел из Египта».

Для меня да и для тебя, кто еще слишком мал даже для того, чтобы задать этот вопрос.