Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Кто способен расслышать шорохи мыслей двухтысячелетней давности? Или угадать мгновение, когда Бог-ребенок, игравший с другими детьми в уличной пыли, осознал, что Я и Отец одно? Мы входим в область мрака в тот момент, когда он одевается в свет. Слово, которое было у Бога, явившись на землю, поселилось среди других родившихся существ и затерялось среди Своих творений. Но из укрытия своего, из младенчества, оно позвало все, что некогда начало быть, и начавшее быть откликнулось на зов. Войдя в тело, сделавшись частью видимого мира, оно внесло что-то небывалое в телесное существование твари, хотя едва ли кто заметил какую-то перемену. Тени отодвинулись, огонь, скрывающийся за вещами, оставшись за пределом видимого, согрел собой вселенную. И на всем, что есть, проступил образ Слова, узнаваемый в Духе Божием, проницающем все. Отец каждый день открывает Сына, говорит св. Афанасий. Ибо Твой день и Твоя ночь (Пс. 73, 16), ночная немота пустыни и безмолвная речь куста. Все мы, кому Он дал жизнь и дыхание и все (Деян. 17, 25), продолжаем обитать в построенном Им жилище, запечатленном Его присутствием среди нас: в пещере Рождества, за столом в Кане Галилейской, на Голгофе.

Богословы веками спорят: в какой момент возникла Церковь? При исповедании Симона-Петра? На Тайной Вечере при преломлении хлеба? В Гефсиманском саду, когда Он молился на вержении камня? У Креста, где стояла Мария с учениками? В день Пятидесятницы с сошедшими огненными языками? Возможно, что этот день нельзя отделить от других, да и сама Церковь часто не может вспомнить, где именно она хранит свое свидетельство о рождении. Мне думается, да простят мне дерзость, что она существовала уже в дыхании волов, согревавших Новорожденного. И в утренних звездах, которые восклицали от радости над Его колыбелью. Ориген сказал, что творение было цветком, распустившимся с Воплощением. Все, что несло в себе жизнь и дыхание, раскрыло уста для исповедания Слова, обрело язык, который был изначально вложен во все, что сотворено. И когда Слово стало младенческим телом, все чада Слова повернули к нему лица. И раскрылись у них глаза… И они стали Церковью, общиной Слова, братством прозревших. Я пришел в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы, скажет затем Иисус (Ин. 9, 39), ибо Дух Его дарует зрение каждому, кто готов Его принять, и для видящих все сущее становится отблеском Царства, праздником Преображения.

С самого начала тот праздник, как шатер, покрыл собою всякую плоть, которую Бог-ребенок освятил Собою. «Зачала еси, Пресвятая, Содержащего весь мир…»[129]. И в этот мир, Им содержимый, в сад, Им возлюбленный, в этот дом Пресвятой, где течет праздник, мы хотим, чтобы нас когда-нибудь приняли вновь. Признаюсь, мне по душе вертепы при всей их рукодельной наивности (неаполитанские особенно), которые выставляют на Рождество: крошечный Иисус из дерева, слегка потрескавшегося, Мария, Иосиф, пастухи в праздничных крестьянских нарядах XVIII века, волхвы в невиданных одеяниях с раскрашенными лицами, протягивающие свои ларцы. А рядом верблюды, быки, куры, зимние дожди, трава, колодцы, облака над головами и все те же домашние вифлеемские звезды… Детская модель изумленного мира. Никто не чувствует себя чужим в этом космосе, собравшемся на праздник, устроенный Отцом Небесным для неисчислимого Своего семейства. И тем прихожанам-умельцам, которые, не задумываясь, превращали в игру свою незамысловатую веру, незачем стыдиться лубочных своих фантазий, с которыми они мастерили свои вертепы как оконце во вселенную, как забаву для своих малышей.