Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Христианский Восток, как известно, куда более богат образами, чем богословскими формулами. Его «мариология» скорее более жизненна и практична, молитвенна и празднична, созерцательна и спонтанна, чем догматическое знание, обходящееся лишь двумя определениями: Мария — Богородица и Мария — Присно-дева. Но эти определения распахиваются и вглубь, и вширь, и ввысь. Не сосчитать всех именных, иконных и иных «приношений» Марии, сложившихся из встреч, посещений, исцелений, благодатных даров. Каждое из «званий», которыми Она была наделена, выражает одно из множества Ее ликов. Но было давно замечено: во всех этих наименованиях проясняется мысль Церкви о себе самой. Ибо когда молитва начинает размышлять о своей природе, об истоке, из которого она рождается, она приходит к познанию своего «церковного бытия»[133], и когда Церковь стремится осознать свое бытие, то, стоя на исповедании Иисуса Сыном Божиим, она узнает себя в свете двух реальностей — Марии и Духа Святого.

Христос продолжает открывать Себя и в именах Матери. Они складываются во внутренней, еще дорефлективной жизни Церкви, а затем «оплотняются» в слово, знание, мысль. Попробуем присмотреться к тому, как это происходит. Обратимся к наследию нескольких значительнейших русских мыслителей прошлого столетия, искавших ключ к разгадке имени Марии, которое так до конца остается необретенным или скорее необретаемым.

Мария, Премудрость и очищение твари

В своем монументально-барочном труде «Столп и утверждение истины», открывающемся посвящением «благоуханному имени Девы и Матери», о. Павел Флоренский толкует это павлово определение Церкви (1 Тим. 3, 15) как проявление Софии-Премудрости в библейском смысле. Он дает ей различные истолкования, иной раз загадочные, как «Великий Корень целокупной твари», «Идеальная личность мира», «Память Божия» и даже — что несколько смело — «психическое содержание» Божественного разума, мыслящего вещами. Полисемантическое понятие Премудрости служит здесь зеркалом, которое отражает явные или сокровенные деяния Бога в мире. Трем софийным «образам» отдается в «Столпе» особое предпочтение: Церкви, Марии, Духу Святому. Каждое из этих имен отсылает нас к двум другим. Так Церковь в небесной ее перспективе предстает как Тело Христово, включающее в себя своих верных и являющее собой Премудрость-Софию как сущность твари, «заложенную» и очищенную во Христе. Но в земной ее перспективе Церковь очищает мир, и в этом смысле София исполняет работу Духа, Который открывает Себя в образах целомудрия, девственности, чистоты изначального творения, откровение о котором несет в себе Матерь Божия.

«Если София есть вся Тварь, то душа и совесть Твари — Человечество — есть София по преимуществу. Если София есть все человечество, то душа и совесть Человечества — Церковь — есть София по премуществу. Если София есть Церковь, то душа и совесть Церкви — Церковь Святых — есть София по премуществу. Если София есть Церковь Святых, то душа и совесть Церкви Святых — Ходатаица и Заступница за тварь пред Словом Божиим, судящим тварь и рассекающим ее надвое, Матерь Божия — «миру Очистилище» — опять-таки есть София по преимуществу»[134].

И потому — продолжая мысль автора, — все имена, которые мы даем Премудрости Божией, т. е. участию Бога в мире, могут быть отнесены и к Богоматери. Суть Премудрости — в святости, и потому Мария — «Неопалимая купина, объятая пламенем Духа Святого, живое предварительное явление Духа на землю, тип пневматофании»[135].