Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Мария — это Церковь, и «Церковь составляет самое существо Марии, которая есть и вместилище Духа Святого, и Матерь Божия, и Богоневеста»[143]. Принадлежа двум мирам — ибо Мария пребывает на границе тварного и нетварного, по словам св. Григория Нисского, Она сообщает Духа Святого, «и в Ней открывается полнота Божественного триединства»[144].

Мария и Предание

«Одно имя Матери Божией содержит в себе всю тайну домостроительства», — говорит св. Иоанн Дамаскин[145].

Домостроительство (oeconomia) понимается здесь как «работа Господня» нашего ради спасения, совершаемого с участием Матери. Она есть «Живоносный Источник», как называется одна из ее икон; «река бо всем предтечет — Пречистая Царица Богородица, источающи нам чудную воду и измывающи сердец черности», как говорит тропарь, посвященный этому образу. Та «река» берет начало в неразличимом прошлом, в том истоке веры, который ускользает от мысли. Подобно тому, как Слово было зачато во чреве Марии, Церковное Предание родилось, согласно Владимиру Лосскому, уже в памятливом сердце Матери Божией.

Лосский обращается к словам евангелиста Луки о Марии, Которая, внимая небывалой вести, принесенной Ей пастухами, сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем (Лк. 2, 19). И сердце становится памятью Церкви, хранящей в себе слова благовестия, сказанные и не сказанные, заговорившие или еще не проснувшиеся из немоты. Размышление Матери Божией над словами Благовестия составляет и Ее служение в Церкви. Ангелы — пастухи — Мария — Церковь — таков поток текущей от Бога «чудной воды», «источаемой» сердцем Богоматери.

В своем богословском очерке «Всесвятая» Владимир Лосский выводит начало Церковного Предания из памяти, сохранившейся в сердце Марии. «О Богоматери, — говорит он, — никогда не проповедовали апостолы. И если о Христе проповедуют на кровлях, возвещают, чтобы Он был познан всеми, учат, обращаясь ко всему миру, то тайна Богоматери открывается внутри Церкви верным, принявшим слово Божие и стремящимся к почести вышнего звания во Христе Иисусе (Флп. 3, 14). Здесь не только предмет нашей веры, но и нечто большее — основание нашей надежды, плод веры, созревший в Предании»[146].

«Основание нашей надежды» — само Слово, зачатое Девой Марией[147], и живая, «чревная» (…благословен плод чрева Твоего…) память о растущем Слове постоянно приносит вере плод, созревающий изнутри Предания. Один из таких плодов — неусыпающее «воспоминание» о самой Марии, которое, оставаясь единым, дробится на тысячи отражений и славословий. Идея или догадка Лосского — в том, что сама вера соединена с памятью, сложенной в сердце Пресвятой Девы, памятью, которая, не прерываясь, продолжает жить в Церкви. Вглядываясь в образы Матери Божией, Церковь вспоминает о себе, осознавая в них и себя. Вспоминая, она выносит на свет новые благодатные имена и чудотворные иконы, безмолвно сложенные и живущие в сердце Марии с момента Благовещенья. В это безмолвие Церковь вносит свои человеческие слова, наделяет его языком упования, хвалы, прошений, благодарности. Так рождается ее христоносная память, или Предание.

«Предание — это свидетельство Духа», — говорит где-то о. Георгий Флоровский, «непрерывное откровение и непрерывное возвещение Благой вести… Не одна лишь словесная память, но вечное жилище Духа…»

Жилище, сокрытое в сердце и лоне Марии, рождается в Церкви.

Вот почему св. Климент Александрийский мог сказать: «Есть лишь одна Дева-Мать, и она называется Церковью»[148].

«Матерь Божия — это Церковь молящаяся», — вторит ему о. Сергий Булгаков.

Усыновление у Креста

«Православное сознание всегда носит в себе тайну Богоматери»[149], — пишет преподобномученица Мария Скобцова. Но тайна оттого и тайна, что может являть себя и открываться по-разному.

Мать Марию интересует прежде всего мистическая глубина страдания Сына Божия, разделяемого Матерью. В эту глубину входит тот, кто принимает и разделяет страдания других. Ее «мариология» исходит прежде всего из земного, крестного страдания Богородицы.

«Вся Ее тайна в этом со-единении с судьбой Сына, от Благовещенья до Рождества, через Голгофу к Воскресенью, к Пятидесятнице, к вечному небесному прославлению Успения»[150].

«Она продолжает со-участвовать, со-чувствовать, сострадать в каждой человеческой душе, как в те дни на Голгофе»[151].

И отсюда следует и особая «этика» стояния у Креста, материнство крестоношения, усыновления всех детей семьи человеческой во Христе. И материнское восприятие христианской вести, Христовой любви.

«Христианская душа должна быть сыновней, т. е. крестоносицей, и материнской, т. е. принимающей в сердце свое меч»[152].