Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире

Когда студенты разъехались, университетский городок превратился в мертвую зону из бруталистских зданий и запущенных газонов. Ходить среди теней этих пустующих домов – все равно что бродить по руинам погибшей цивилизации; единственным признаком жизни был случайный робот-доставщик, все еще развозивший заказы. В какой-то момент люди начали осторожно выглядывать на улицу, и тогда – в промежуток длительностью не более чем в пару недель, когда время казалось богаче и многослойнее, чем мы могли представить себе раньше, – между нами возникло чувство общности, искреннее и прочувствованное тепло. Мы с мужем каждый день совершали долгие прогулки, неизбежно сталкиваясь со знакомыми, которые, как и мы, изголодались по человеческому общению, и когда мы беседовали в лучах заходящего солнца, гладили их собак и разговаривали с их детьми, часто казалось, что мы находимся вне времени. В эти несколько недель я замечала, что необычно эмоционально реагирую на самые простые, незначительные вещи – ролики с итальянцами, поющими на своих балконах во время карантина, фотографии пожилых пар, обменивающихся поцелуями сквозь пластиковые больничные перегородки, – эти образы напоминали об истинах, которые современная жизнь вынудила нас забыть. Мы так беззащитны. Мы живем в хрупких телах, которые неизбежно умрут, и эти образы однажды станут единственным, что от нас останется. Это был период, когда все виделось как бы через линзу исторической дистанции, и я смотрела на происходящие события, как будто вспоминая о них из будущего.

Но, как я уже сказала, этот период оказался очень коротким. Вскоре система снова начала работать, как будто и не останавливалась вовсе, безболезненно поглощая весь хаос, все сбои и помехи того года и включая их в свою операционную логику. Контент поступал по информационному трубопроводу так же исправно, как и прежде; смена повестки дня не повлияла на архитектуру системы. Пользователи Twitter, известные своими остротами, теперь высказывались в той же манере о ковиде; авторы, мастерски умевшие вызывать у публики бурные реакции, продолжали делать это, публикуя фотографии переполненных пляжей в День поминовения или видеоролики с полицией, распылявшей слезоточивый газ на демонстрантов. Эту гибкость, умение подстраиваться под обстоятельства можно было заметить на всех платформах, но красноречивее всего оказались лайфстайл-колонки в крупных изданиях: они мгновенно переключились с меню для званых ужинов и туристических рекомендаций на советы о том, как эффективнее всего хранить продукты в морозилке, или где найти дизайнерские маски для лица, или как выглядеть на все сто во время звонка в Zoom.

Даже фондовый рынок, за которым следили не менее пристально, чем за любым другим оракулом, в первые месяцы пандемии почти не пошатнулся – то есть оказался совершенно не зависящим от экономики и составляющих ее людей. Июньская статья в журнале FiveThirtyEight попыталась ответить на вопрос, почему фондовые индексы продолжали расти, хотя все обычные показатели экономического здоровья – уровень занятости, цены на нефть, доверие потребителей – указывали на рецессию. Автор пришел к выводу, что одна из возможных причин – это доминирование алгоритмической торговли: рынки остаются оторванными от реальных условий, в которых живут обычные граждане, включая глобальные пандемии и массовые протесты. «Алгоритмы бесстрастны, они не волнуются и не пугаются новостей так, как это делают люди», – пишет он.