Болезни империи. Как пытки рабов и зверства во время войн изменили медицину

Собирая данные о вспышках болезней в Средиземноморье, Милрой вместе с другими британскими и французскими врачами способствовал тому, что различия между инфекционными и заразными заболеваниями закрепились в медицинском сообществе. В конце концов эти труды повлияли‑таки на политиков – и карантинные меры были пересмотрены. Рассуждая о природе инфекционных заболеваний, Милрой указал на то, что оставалось без внимания ученых: «Каждый раз, когда группа людей, пусть даже здоровых, оказывается в тесном, душном и плохо проветриваемом помещении, воздух постепенно становится так сильно заражен их телесными выделениями, что… возникновение лихорадки становится практически неизбежным». Милрой привел в пример широко известный случай британских военнопленных, погибших в калькуттской тюрьме почти веком ранее, а затем добавил: «Мы ежедневно видим свидетельства тому на бортах военных и невольничьих судов, а также в тюрьмах, переполненных исправительных учреждениях и других подобных местах» [50].

В этом простом заявлении содержится вся суть многочисленных военных и медицинских отчетов того времени. Для Милроя и его читателей невольничьи суда и тюрьмы служили неоспоримым доказательством причины распространения болезней. Как и его предшественники из восемнадцатого века, Милрой подкреплял свои доводы отчетами коллег со всей империи.

* * *

Военная бюрократия стала ключевым механизмом, позволившим разработать инструменты, которые впоследствии стали стандартом эпидемиологической практики: беседы с местными медиками и административными чиновниками, сбор отчетов по обширной территории, определение принципов медицинского контроля, а также создание методов наблюдения за распространением болезни и ее локализации. В архивах, содержащих важные сведения о заболеваниях, врачи неизменно предстают главными действующими лицами. Однако истории безымянных прачек, невольников, санитаров и паломников также сыграли важную роль. Авторы медицинских трудов опирались на эти примеры, тем самым делая свои доводы обоснованными. Но поскольку эти люди были невысокого социального положения, о них часто забывали. Затерянные во времени, они исчезали со страниц книг так же незаметно, как появлялись. Большой их процент в результате научных споров совсем испарился. Более поздние теории, которые впоследствии развеют теорию заражения или назовут карантинные меры устаревшими и коварными, совсем забудут о людях, положивших начало этим спорам.

В следующей главе мы увидим, как эпидемия, разразившаяся среди рабов и колонизированных обитателей Кабо-Верде в 1844 году, спровоцирует крупные всемирные прения о карантинных мерах, механизмах распространения инфекционных заболеваний и в особенности о методах обеспечения общественного здоровья. В этом историческом эпизоде в качестве главных героинь снова окажутся прачки. Хотя до этих пор их голоса приглушали или в лучшем случае перевирали, в Кабо-Верде голоса рабов и колонизированных жителей, а также прачек и солдат наконец зазвучат громче. Их показаниями отмечен переломный момент, когда угнетенные группы населения положили начало развитию эпидемиологических методов.

<p>3. Голос эпидемиологии. По следам лихорадки в Кабо-Верде</p>

В конце 1845 года на Боа-Виште, одном из островов Кабо-Верде у побережья Северной Африки, разразилась эпидемия. О причине эпидемии спорили свободные люди и рабы, проживавшие на острове, а также португальцы, этим островом управлявшие. И еще британцы, чье судно под названием «Эклер» остановилось на острове по пути из Африки в Англию. Британское правительство отправило «Эклер» поддерживать порядок на побережье Западной Африки и выискивать любые признаки незаконной работорговли. Хотя рабство было отменено в Британской империи еще в 1833 году, традиция покупать африканцев и переправлять их в Америку сохранялась вплоть до 1840‑х годов и позднее [1].

До прибытия «Эклера» на Боа-Вишту по пути в Англию на острове не было никаких признаков заболевания. Однако после отбытия судна у нескольких человек развился целый ряд симптомов. Солнечный свет, слишком интенсивно проникавший в дома, доставлял дискомфорт. Мышцы ныли, вот только не от привычных занятий, когда приходилось таскать кипы грязного белья, собирать урожай, поднимать мешки с углем или нести караул в крепости. Больным сложно было не то что ходить, но даже стоять. У них пропал аппетит, и даже запахи пищи вызывали тошноту. Поднялась высокая температура, мучила головная боль, а тела содрогались в конвульсиях. Некоторые впали в горячку. Члены семей больных также заметили странный цвет рвоты на их губах: она была черной.