Болезни империи. Как пытки рабов и зверства во время войн изменили медицину

Ценность доклада Макуильяма для историков заключается не столько в анализе причин болезни, сколько в его упоре на интервью, которые впоследствии станут одним из ключевых методов эпидемиологического расследования. Макуильям уделял пристальное внимание судьбам и передвижениям рабов, проживавших на острове. Он беседовал с ними и расспрашивал об умерших. Одним из тех, кто умер из‑за лихорадки, стал невольник Портахо. Его владельцем был хозяин солеварни Жоао Баптиста, исполняющий обязанности вице‑консула на острове Боа-Вишта. У Баптисты было большое хозяйство, состоявшее из сорока двух человек, включая рабов. По словам Мигеля Барбосы и Педро Маноэля, Портахо был единственным, кто навещал португальских солдат, умерших в крепости, если не считать врача. Когда Портахо слег с болезнью, за ним ухаживало двое других рабов вице‑консула. А в середине ноября он умер. Судя по всему, его болезнь побудила Баптисту к тому, чтобы перевезти всю семью и всех своих слуг в поместье, располагавшееся в Боавентуре – районе в шести километрах от главного порта острова, куда болезнь еще не успела добраться [39].

Боавентура располагалась поблизости от района Кабесада, который Макуильям описывает как более бедный. Кабесаду лихорадка охватила еще в конце сентября [40]. Жители Боавентуры пытались оградиться от болезни путем изоляции: «Мы не подпускали людей из Кабесады к своим домам», – заявил Баптиста [41]. Однако в конце концов болезнь добралась и до Боавентуры. Сначала умер зять Баптисты. Его привезли в Боавентуру из Сал-Рея вскоре после того, как тот заболел. Затем захворавшая служанка по имени Роза Фортес навестила дом своего отца – и с болезнью слегло все семейство [42]. Третьим стал не названный по имени раб. Макуильям спросил Баптисту, не слышал ли тот о том, как однажды ночью некий раб пробрался из Кабесады в Боавентуру. Баптиста ответил, что да, слышал. После этого Макуильям опросил Висенте Антонио Оливейру, которого сопроводил таким описанием: «мулат, местный уроженец, плотник». Оливейра слышал о смерти зятя Баптисты и Розы Фортес. Когда его спросили, не знает ли он о других случаях, он сказал: «Да, раб, принадлежавший Сесилии да Брито, украдкой пробрался из Кабесады в Боавентуру под покровом ночи, чтобы увидеться с кем‑то то ли из друзей, то ли из родственников. В Боавентуре он заболел и умер через четыре или пять дней». Лихорадка продолжала распространяться, по словам Оливейры, от дома отца Розы и того дома, где умер этот раб. Женщина по имени Амброзия, в чьем доме умер неназванный раб, вскоре тоже умерла [43].

Макуильям поговорил с несколькими рабами, трудившимися в качестве чернорабочих на борту «Эклера» и на шлюпках, в которых перевозили уголь. Он спросил, сколько дней они провели за работой на корабле или в крепости, подхватили ли они лихорадку, и если да, то где и когда. А также уточнил, находились ли они поблизости от больных. Их ответы разнились. Но, равно как и в случае с остальными рабочими, мужчины помогли Макуильяму лучше понять, каким образом и когда распространялась лихорадка [44].

Беседы с колонизированными и порабощенными людьми на Боа-Виште стали важным доказательством того, как важно для понимания эпидемии собирать личные показания переболевших. Макуильям относился ко всем своим информаторам одинаково и не прибегал к расистской идеологии в попытке объяснить механизмы распространения болезни. Это не означает, что расизм ни в коем случае не влиял на то, как и другие исследователи интерпретировали эту эпидемию. Макуильям часто называл своих собеседников сообразно прямолинейной системе расовой классификации. Однако его доклад все равно представляет собой яркий пример официального сбора и обработки информации для эпидемиологического расследования на основе показаний колонизированных и порабощенных людей.

* * *

На основе всех проведенных интервью Макуильям заключил, что «Эклер» и в самом деле привез лихорадку на острова Кабо-Верде. Он определил, что до прибытия британского судна обитатели Кабо-Верде были здоровы. Разразившаяся на острове лихорадка была ровно той же, которая поразила экипаж корабля по прибытии. Однако характер заболевания изменился за то время, что оно прогрессировало на «Эклере». Макуильям заявил, что болезнь, впервые возникшая на борту «Эклера» в конце мая – начале июня 1845 года, была типичной для африканского побережья эндемичной лихорадкой, которая не считалась инфекционной или заразной. Однако во время плавания «Эклера» из Сьерра-Леоне в Кабо-Верде болезнь существенно изменилась к худшему. Об этом свидетельствует тот факт, что в нескольких случаях члены экипажа страдали от черной рвоты – симптома, нетипичного для обычной эндемичной лихорадки. Она обрела еще большую вирулентность во время нахождения больных членов экипажа в крепости на Боа-Виште. «Иными словами, из эндемичной перемежающейся лихорадки африканского побережья болезнь, прогрессируя, превратилась в концентрированную перемежающуюся лихорадку, или желтую лихорадку», – подытожил врач [45].