Болезни империи. Как пытки рабов и зверства во время войн изменили медицину

Империализм предоставил Коху и его команде экспертов необходимые свидетельства для изучения холеры, процветавшей в деревне поблизости от загрязненного водоема, что позволило собрать доказательства причин эпидемии.

И все‑таки лишь малая часть сведений об экспедиции Коха в Индии и людях, которых он изучал, оказалась в центре того нарратива, что обеспечил взлет его славы. Вместо этого фокус внимания неизменно остается на его идеях. Не на людях. Эпидемия холеры в Египте разразилась в тот период времени, когда европейские державы пытались захватить контроль над Суэцким каналом. Экспансия европейского империализма в этом регионе привела к конкуренции англичан, французов и немцев, которые пытались понять, как именно распространялись инфекционные болезни. Открытие, сделанное Кохом, вывело Германскую империю вперед, из‑за чего британцы бросились опровергать результаты исследований немецкого врача в попытке расширить сферу своего имперского влияния [82]. Их опровержения опирались на несколько соображений, включая тот факт, что некоторое число людей, пивших воду из загрязненного водохранилища, которое изучал Кох, не заразились холерой [83]. Державы спорили, не особенно беспокоясь о том, что их отчеты основывались на человеческих судьбах.

Вся эта статистика изображала имперские державы и направленные ими команды медиков главными героями. Европейские страны стремились любой ценой расширить свое влияние. Дискуссии шли о причинах возникновения болезни и способах ее распространения, но не было и речи о живых людях, которые страдали и умирали от холеры. Империализм подчинял себе целые народы и превращал их в объекты исследования. История о том, как угнетение привело к развитию научных теорий, в конечном счете исчезла из исторической памяти. Если европейцы вообще когда‑нибудь принимали ее всерьез. Возник новый нарратив, посвященный исключительно науке, где почти никакого внимания не уделялось людям. Не всплывали имена тех, чьи жизни были сведены к номеру на бумаге. Ведущие умы медицины вроде Роберта Коха были безоговорочно признаны значимыми фигурами эпохи. И никому даже в голову не приходило задуматься, как именно они собирали информацию и в каких обстоятельствах столь необходимые доказательства легко попадали им прямо в руки [84].

* * *

Необходимо отметить, что в то время, как достижениям Коха отдавали должное, Найтингейл воспринимали скорее как «леди со светильником», чем как эпидемиолога. Однако она посвятила лишь малую часть своей жизни заботе о пациентах больниц. Большую часть своей карьеры она много размышляла, писала, спорила, анализировала, сотрудничала с другими экспертами и публиковала доклады о механизмах распространения болезней. Причина такого отношения отчасти кроется в том, что обычно развитие научного знания связывают с белыми мужчинами в Европе, а не с женщинами, работающими в импровизированных госпиталях в Скутари или в собственных спальнях. Парадигма производства научного знания мешала заметить деятельность Найтингейл. В результате чего в общественном сознании ее труды сводились к роли сестры милосердия, а никак не ученого. В какой‑то степени это также связано с тем фактом, что историю Найтингейл часто изучают в отрыве от общего поля как предмет биографий или статей. Хотя ее труды все чаще упоминаются в работах о становлении сферы общественного здравоохранения, они все равно существуют отдельно от деятельности других экспертов в области медицины, также занимавшихся в тот период изучением механизмов распространения инфекционных болезней [85].

Как и Томас Троттер, Гэвин Милрой и многие другие ученые, Флоренс Найтингейл бывала за границей, занималась изучением медицинских и санитарных условий в разных уголках Британской империи, расследовала причины различных заболеваний, разрабатывала протоколы действий и публиковала результаты своих исследований. Обширный фонд ее публикаций служит существенным доводом в пользу признания ее роли как эпидемиолога.

При всем при этом деятельность Найтингейл в роли мыслительницы существовала не в полном отрыве от ее работы сестрой милосердия. Сочетание войны и империализма сместило фокус ее внимания с заботы об отдельных пациентах на общественное здравоохранение. Опираясь на опыт, полученный в госпиталях Скутари, она ратовала за внедрение надлежащих систем вентиляции, запрет перенаселения и повсеместную чистоту, а также предоставляла формулы для расчета необходимого пространства в больничных коридорах и палатах. Даже оказавшись прикованной к постели и лишившись возможности путешествовать, она продолжала заниматься изучением санитарно‑гигиенических условий в определенных локациях.