Больная реальность. Насилие в историях и портретах, написанных хирургом

Убрав окровавленную и залитую слезами марлю с лица пациента, которую он придерживал рукой, я обнаружил, что большая часть нижней губы отсутствовала. Не хватало половины красной каймы и столько же кожи. Узор от зубов читался так четко, словно кто-то укусил кружок колбасы. Пока я пальпировал образовавшийся дефект, пациент всхлипывал, ерзал и кричал, как маленький мальчик перед уколом, мешая мне провести осмотр должным образом. В конце концов я потерял терпение и прикрикнул на него, за что подвергся критике и угрозам написать на меня жалобу от его друга. Я пытался свести края раны и попробовать рассчитать, сколько мягких тканей нужно переместить, а сколько иссечь, чтобы восстановить утраченную часть кожи и красной каймы максимально функционально и эстетично. Но пациенту не было никакого дела до его предстоящей операции, он будто вообще не был заинтересован в успехе восстановления собственной губы. Лишь все время повторял своему другу, что засудит «эту сучку», и уточнял, будет ли друг выступать свидетелем.

– Когда в последний раз ели и пили? – спросил я у пациента.

– Господи! Вам это так интересно? – вмешавшись в разговор, раздраженно спросил его друг.

– Я не с вами разговариваю. Вы кто? Жена его? – уже окончательно потеряв внутреннее спокойствие и последнюю каплю терпения, огрызнулся я.

Сопровождающий замолчал. Но теперь, увидев, что соперник капитулировал, уже я, раздраженный, стал его донимать. Тем более что обращаться к пациенту смысла не оказалось: он либо молчал, либо плакал.

– Так когда ваш парень в последний раз принимал пищу и жидкость? – спросил я друга. Тому явно не понравилось мое обращение, но теперь в его глазах читался испуг, который мешал ему умничать. – Теперь я вас спрашиваю. Парень ваш когда ел?

– Он не мой парень, – только и смог обиженно ответить сопровождающий.

Вновь обратившись к пациенту, я объяснил, почему мне так важно знать, когда он пил и ел в последний раз:

– Понимаете, операция предстоит большая, вы мне не даете себя осмотреть, вам больно от обычного прикосновения. Вы просто умрете от болевого шока, если мы эту операцию будем проводить под местной анестезией, и…

Пациент перебил:

– Как под местной? Это я все чувствовать буду?

– Да, вы все будете чувствовать, если не скажете мне, когда в последний раз принимали пищу, – устав от бесплодных споров, произнес я.

– Ел последний раз часов шесть назад, а пил, ну, может быть, час-полтора. Воду.

– Для наркоза необходимо, чтобы желудок был пустой. А для этого нужно не есть и не пить четыре часа. Много воды выпили?

– Чуть-чуть, пару глотков, – заверил пациент.

С такой травмой и планируемым объемом оперативного вмешательства требовалась госпитализация для стационарного лечения. Я объяснил пострадавшему всю серьезность сложившейся ситуации, а также проинформировал, что отказ от лечения в дальнейшем приведет к обезображиванию лица. После этого созвонился с дежурным анестезиологом и подробно описал случай. Условились на том, что на операционный стол возьмем его в четыре часа ночи. Затем я предупредил дежурных операционных медсестер, что в четыре часа начинаем сложную операцию, длительность которой пока нельзя предположить. Вернувшись в ординаторскую, я взял листок бумаги, нарисовал на нем нижнюю губу с дефектом мягких тканей, повторяющим рану пациента. И оставшийся час занимался тем, что чертил схемы на своем рисунке, пытаясь проявить все свои творческие способности, чтобы выкроить именно такой лоскут, при котором получится без натяжения переместить ткани и ушить их. Если натяжение между краями лоскутов будет высоким, то рана попросту разойдется уже на второй день либо растянется рубец, что после заживления будет не только некрасиво выглядеть, но и может повлечь функциональные нарушения.

В ОПЕРАЦИОННОЙ Я ПЫТАЛСЯ СОХРАНЯТЬ НЕВОЗМУТИМОЕ ЛИЦО, ДЕЛАЯ ВИД, ЧТО У МЕНЯ ВСЕ ПОД КОНТРОЛЕМ. НА САМОМ ДЕЛЕ Я ПЕРЕЖИВАЛ ТОЧНО ТАК ЖЕ, КАК И СТОЯЩАЯ РЯДОМ МАРИНА, КОТОРАЯ УЖЕ ПРЕДСТАВЛЯЛА УТРЕННИЙ ОТЧЕТ, НА КОТОРОМ НАС С ПОЗОРОМ РАЗНЕСЕТ ЗАВЕДУЮЩИЙ.

Окунув стерильную деревянную зубочистку, которой обычно люди ковыряют в зубах, в банку с бриллиантовой зеленью, я начертил от краев раны две сходящиеся линии в области подбородка. Пациент был под наркозом, поэтому я без стеснения трогал губу, рану, пытался свести края, чтобы прикинуть, что получится, если я сделаю именно такие разрезы по намеченным линиям. Взяв марлевый шарик, промоченный спиртом, я стер ранее нарисованные линии. И так еще раз пять или шесть. Признаюсь, мне было плевать на предстоящую реакцию заведующего, который только и искал повод придраться ко мне. В тот момент меня волновало лишь стремление к идеальному результату.