Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

Будетлянин Велимир Хлебников в теплом диком Баку. В начале 1921‐го он открывает основной закон времени: «Во времени происходит отрицательный сдвиг через 3n дней и положительный через 2n дней; дух времени становится обратным через 3n дней и усиливает свои числа через 2n».

Хлебников убежден: теперь предвидеть будущее так же легко, как считать до трех. Если люди не захотят учиться искусству предсказаний, Хлебников будет преподавать его лошадям – так у лошадей появится дополнительный заработок. Велимир предсказывает изобретение атомной бомбы, открытие волновой природы электрона и пульсации солнца. Все вертится, пульсирует, расходится волнами и повторяется, согласно формулам.

3 января Блок узнает, что усадьба Шахматово сожжена. Удалось спасти листки из записных книжек, обрывки архива, тетрадки, черновики стихов, на некоторых из которых «грязь и следы от человечьих копыт». Блок в мрачной тоске – он ссорится с Менделеевой, подозревает ее в изменах. Люба нужна ему как никогда раньше – ему необходимо видеть ее, знать, что она рядом. Жизнь невыносима: бесконечная работа, заседания, комитеты, жуткие семейные сцены (между Любой и матерью). Блок чувствует, что болен: с ним что-то не так. Настроение меняется по несколько раз на дню, случаются неконтролируемые вспышки гнева. Однажды он толкает мальчика, который мешает пройти. Мальчик поскальзывается и падает. Блок растерян: что происходит?

Гумилев переезжает в ДИСК и открывает третий «Цех поэтов». Он бесконечно преподает, почти все свое время проводит с учениками. Вечерами они собираются в гостиной ДИСКа, играют в буриме, шарады и едва ли не разговаривают стихами. Георгий Иванов, Ирина Одоевцева, Георгий Адамович, Оцуп, Рождественский и еще десяток-другой учеников – Гумилев чувствует себя лидером настоящей поэтической группировки. Периодически на вечера заходит Мандельштам и надо всеми смеется. Все любят Мандельштама – никто не может поверить, что где-то в Киеве у него есть невеста.

В январе в ДИСК переезжает и Владислав Ходасевич. Он сравнивает ДИСК с огромным кораблем. По вечерам загораются окна – в этом безумном «общежитии», как ни странно, очень уютно и тепло. Корабль плывет сквозь мрак, метель и ненастье, каждый может здесь согреться.

11 января в школе ритма Ауэр проходит костюмированный бал. Напудренный Мандельштам в жабо, Одоевцева в золотисто-парчовом платье, Лариса Рейснер в костюме Нины из лермонтовского «Маскарада», влюбленные Юркун и Арбенина в образах пастуха и пастушки – больше в костюмах никого. В углу стоит мрачный Блок. Гумилев и Георгий Иванов смеются над Мандельштамом и его жабой: дело в том, что работник ДИСКа Ефим перепутал жабо и жабу и сказал, что Мандельштам гладит жабу – ха-ха-ха-ха! Шутка вечера: уже обсуждается создание ордена Жабы, Гумилев читает только что сочиненную «песню о жабе и колдуне».

Кузмину невесело: он смотрит на переодетого в пастушка Юркуна, на веселую пастушку Арбенину. «Она милый человек, но гимназистка и баба в конце концов», – думает Кузмин и вдруг вспоминает Всеволода Князева, его влюбленность в Глебову-Судейкину, вспоминает ее «мелкий и поганенький демонизм». Впрочем, Юркун не собирается бросать Кузмина. Что будет?

В конце января Кузмин случайно встречается на улице со старым знакомым. Старый знакомый поражен: Кузмин потускнел, увял, сгорбился.

– Что ж вы ко мне не заходите? – спрашивает знакомый.

– Долго рассказывать, да и не стоит. Помните песенку мою: «Если завтра будет дождик, то останемся мы дома»? Вот дождик и полил, как в библейском потопе, дождик бесконечный, без перерыва. Ковчега у меня не оказалось. Сижу дома.

Знакомый приглашает Кузмина пообедать и только там понимает, что Кузмин страшно голоден. Он ест, стыдясь, и не может наесться.

«Все меняется. Помните, как я вам говорил: „Подлинный страх не извне, а изнутри“? Ошибался я, жестоко ошибался; конечно, извне, как извне обыски, аресты, болезни, смерть», – бормочет Кузмин, идет снег, идет дождь, библейский потоп.

Февраль

Одоевцева у Гумилева – сидят у печки, смотрят на огонь. Гумилев странно задумчив, растерян и говорит о смерти – последнее время он постоянно о ней думает. Но что будет после?

«И будет ли вообще что-нибудь? Или все кончается здесь на земле?»

Гумилев поворачивается к Одоевцевой и неожиданно предлагает: «Давайте пообещаем друг другу, поклянемся, что тот, кто первый умрет, явится другому и все, все расскажет, что там. Повторяйте за мной: клянусь явиться вам после смерти и все рассказать, где бы и когда бы я не умерла. Клянусь».

И Одоевцева повторяет.

«И я клянусь, где бы и когда бы я ни умер, явиться вам после смерти и все рассказать. Я никогда не забуду этой клятвы, и вы никогда не забывайте ее».