Бражники и блудницы. Как жили, любили и умирали поэты Серебряного века

5 августа 1914 года. Царскосельский вокзал. Гумилев, Ахматова и Блок обедают. Гумилев в военной форме: он уходит на фронт добровольцем, несмотря на медицинское освобождение ввиду астигматизма.

«Неужели и его отправят на фронт? Это же все равно что жарить соловьев!» – спрашивает Гумилев у Ахматовой, когда Блок убегает по делам. Блок обходит семьи мобилизованных, пытаясь им чем-то помочь. Любовь Менделеева записалась на курс сестер милосердия и в конце августа поедет работать в киевский госпиталь.

Мандельштам, Корней Чуковский и художник Юрий Анненков встречают на переполненном людьми Невском проспекте Бенедикта Лившица, идут в ближайшее фотоателье и фотографируются на память – Лившиц тоже уходит на фронт. Уходят сыновья Вячеслава Иванова.

Порывается пойти воевать Борис Пастернак, но у него белый билет. Хочет стать солдатом и Эфрон, но с его здоровьем сделать это пока невозможно. 28 июля умирает брат Эфрона – любовный треугольник разорван.

Валерий Брюсов и Алексей Толстой становятся военными корреспондентами.

Все делятся на уходящих на фронт и остающихся в тылу. Первые чувствуют себя героями – вне зависимости от того, уходят они добровольно или по принуждению, вторые – соглашаются с этим.

Небывалый патриотический подъем в условиях небывалой войны: никогда столько государств не воевали друг с другом разом, никогда столько людей не участвовали в боях, никогда вооружение не было столь совершенным: в воздух взлетают самолеты, в моря опускаются подводные лодки.

Мгновенно забываются все разногласия: в патриотическом порыве объединяются народ и интеллигенция, декаденты и реалисты, футуристы и парфюмные эстеты, бульварные писатели и старые мистики. Война видится священным противостоянием Востока и Запада, славян и германцев, культуры и варварства.

Впрочем, большинство верит, что все это быстро закончится. В городах проходят многочисленные манифестации – молитвы, гимны, лозунги, крики «Ура!», погромы немецких магазинов и проклятья Вильгельму. Отбросив немецкое «бург», Петербург превращается в Петроград. Спустя много лет Бенедикт Лившиц назовет происходящее в первые месяцы войны опытом массового психоза.

Поэзия встает на военные рельсы: все (почти) пишут граждански окрашенные стихи. Многие перебарщивают.

«Литературы нет, не взыщите», – жалуется Ходасевич в одном из писем. Впрочем, и он пишет стихи на военные темы. Маяковский, не получивший разрешения стать добровольцем из-за политической неблагонадежности, сочиняет тексты для лубочных открыток и плакатов. Георгий Иванов пишет стихотворение «С нами Бог». Кто ужасается, кто сочувствует, кто подбадривает, кто проклинает. Впрочем, кто-то стоит в стороне.

«Что писать? Можно ли? Ничего нет, кроме одного – война!

Не японская, не турецкая, а мировая. Страшно писать о ней мне, здесь. Она принадлежит всем, истории. Нужна ли обывательская запись?

Да и я, как всякий современник – не могу ни в чем разобраться, ничего не понимаю, ошеломление…» – пишет в своем дневнике Зинаида Гиппиус и сводит свои ощущения к четырем строчкам:

           Поэты, не пишите слишком рано,           Победа еще в руке Господней.           Сегодня еще дымятся раны,           Никакие слова не нужны сегодня.

Гиппиус уверена, что все митинги нагнаны, газетные призывы заказаны. «Что такое отечество? – спрашивает она. – Народ, государство? <…> Но, если я ненавижу государство российское? Если оно – против моего народа на моей земле?» Можно ли желать победы, которая только укрепит ненавистное самодержавие? Гиппиус не знает.

В сентябре 1914 завершается первая волна мобилизации – призвано около 3,4 миллиона человек. Становится ясно: война надолго.

           Петроградское небо мутилось дождем,           На войну уходил эшелон.           Без конца – взвод за взводом и штык за штыком           Наполнял за вагоном вагон.           (Блок)

Поезда забиты солдатами, госпитали переполнены ранеными, введен сухой закон. Жизнь пытается притворяться прежней: открывается новый сезон в «Бродячей собаке», митинги утихают, стихи печатаются, театры и рестораны полны. Но все не то: постоянно мелькает на фоне – тот ушел, того ранили, этого убили. Забыты вопросы пола, Оскар Уайльд и все такое: мысли и лица стали проще. Искушенные барышни продают значки и флаги в пользу раненых, поэты выступают на благотворительных вечерах, те, кто может, жертвуют деньги.

Над строительством Гетеанума в швейцарском Дорнахе работают люди восемнадцати национальностей. Волошин чувствует себя последним успевшим спрятаться на ковчеге животным. В Дорнахе слышны отдаленные звуки канонады. Многие призванные в армии своих государств уехали. В обеденный перерыв каждый открывает газету на родном языке и читает новости.

– Наши цеппелины летали над Парижем! – кричит немка, но вдруг осекается, вспомнив, что здесь есть и русские.

– Жалею, что в варварстве войны погибнет Нотр-Дам, – резко отвечает ей Андрей Белый.