«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Отыскать эти письма будет, наверное, не так-то просто. Моя жена всегда говорит: какую коробку ни открой – во всех только нерассортированная, неразобранная переписка. Но мне бы хотелось напомнить вам, как я помог Иосифу уже после того, как написал то письмо к Бетти Крей, но задолго до переписки со Шведской академией. Это было в конце июля, на той неделе на Гуз-Понде.

Его одинокий труд и его лучезарная жизнь

Каким был Иосиф на том раннем этапе и как он изменился впоследствии? Сильно ли он изменился? Когда вы рассказывали об этих днях безмятежной неги на Гуз-Понде, мне вспомнился отрывок из книги Ирены Грудзинской-Гросс:

В 1994 году в Швеции на приеме у кардиолога Бродский признался, что чувствует себя как раненый зверь, который просто пытается выжить. Он ждал смерти в любую минуту; выходя из гостиницы, приводил в порядок бумаги. Психолог, беседовавший с ним тогда, назвал это «болезнью спешки»[80].

Что такое «болезнь спешки»?

Острейшее ощущение цейтнота, когда вечно спешишь и предъявляешь к себе непосильно высокие требования. Ирена говорила мне, что видела это примечательное заключение психолога своими глазами, так что знает об этом не с чужих слов.

Вот в кого он в конце концов превратился – в одного из тех, кто одержимо предан своему делу и неотступно чувствует, что времени остается в обрез. И это не иллюзия – у таких людей времени в обрез. Впрочем, у всякого из нас – тоже. Но был ли Иосиф таким в тот ранний период? Каким он был?

Да, я сказал бы, что он определенно был намного безмятежнее. Вы же видели прелестные фото нас вдвоем, опубликованные вместе с моим маленьким эссе «Переводить Бродского» в «Брин Мор нау» в 1974‑м. Как видите, мы с Иосифом совершенно безмятежны и наслаждаемся обществом друг друга, на одном фото даже смеемся[81].

Я бы сказал, что, с одной стороны, в изгнании он, естественно, скучал по своим друзьям, а особенно по родителям. Полагаю, несмотря на культурный шок в первые недели, он сознавал, что здесь у него есть свобода, здесь он может писать все, что вздумается, и рассчитывать на публикацию. О его первых годах в изгнании написано немало, в том числе немало такого, что я считаю чушью.

Что именно вы считаете чушью?

Кто-то – кажется, Кит Гессен в «Нью-йоркере», в рецензии на книгу Лосева, литературную биографию Бродского, – написал что-то наподобие: «В Америке Бродский был страшно одинок». Можете припомнить что-нибудь подобное?

Я припоминаю массу случаев в разные годы, когда пресса изображала его в байронических позах – поэт, вздыхая, устремляет взор в пустынные морские дали. Вы наверняка подразумеваете вот этот отрывок из статьи Гессена: