«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Хотя прозаичная задача по выставлению оценок никогда не удостаивалась его нераздельного внимания, учебная аудитория (а не церковь) была для него единственным священным местом в пределах нашего колледжа. «Они не умеют писать. Ну-у, потому что, видите ли, ну-у, они ничего не читали. Знаете ли, ну-у, это же… ну да ладно…» Вот слова тогдашнего Меллоновского профессора литературы после особенно неудачного занятия, когда он расхаживал по моему кабинету, сердито топая, в шапке, которую донашивал со времен своей, как он выражался, «сибирской фазы». Я сказал: «Иосиф, именно для этого вы здесь. Чтобы научить их». Долгая пауза. Он несколько раз торопливо затягивается сигаретой, задумчиво глядя в окно. Затем – кошачья улыбка во все лицо, русские медвежьи объятия, прыжок к двери. «Конечно, конечно, ну-у, да, ну-у. Мы должны начать, ну-у, с начала». Я выскочил вслед за ним в коридор, окликнул: «Кстати, а с начала – это с чего?» Он хихикнул: «Конечно, с „Книги общей молитвы“». Это прозвучало из уст еврея-атеиста[85].

Разные люди видели разные грани его натуры. Вы читали «A Personal Memoir»[86] Людмилы Штерн?

Да, я написала рецензию, тоже для «Кеньон ревью».

В некотором роде книга очень милая, очень интересная, хотя в ней было полно самых разных ошибок. Я, кажется, уже говорил вам, что читал гранки, так что мне удалось исправить некоторые ошибки и заполнить кое-какие лакуны. Книга очень хорошая, заполняет много пробелов, о которых еще никто не написал, – пробелов в истории его взаимоотношений с некоторыми людьми в Ленинграде и с русскими эмигрантами в нашей стране. В книге ничего не сказано обо всех тех американцах – в том числе о крупных американских и британских поэтах, – которые стали его друзьями.

Что ж, например, те люди, те американцы, с которыми он познакомился в Ленинграде. Карл и Эллендея Проффер, Строуб и Брук Тэлботт, Сэм Реймер, Дик Сильвестр, Питер Вирек, Майк Каррен, Джим Биллингтон – этот список можно продолжать. Я, наверное, мог бы перечислить примерно дюжину имен.

Он искал знакомства с ними и во многих случаях становился их близким другом, очень близко подружился с Питером и, как вы знаете, со мной и еще несколькими людьми. Он очень хорошо умел – как бы это сформулировать? – судить о людях и чуял чуть ли не с первого взгляда, что перед ним хорошие люди, серьезные люди, умные, эрудированные, тонко чувствующие, и ему хотелось быть среди них, дружить с ними. Таких людей было не очень много.

То же самое он проделал чуть ли не с первого взгляда с Шеймасом Хини, Дереком Уолкоттом, Марком Стрэндом, Сьюзен Сонтаг и Бобом Силверсом. И наверняка еще с двумя или тремя, чьих имен я сейчас не припомню.

Я это заметила. В книге Штерн время почти что останавливается после приезда Иосифа в Америку, но то же самое можно сказать и о книге Лосева.

Что вы имеете в виду?

Ну-у, Лосев дает подробный, богатый нюансами разбор судебного процесса и ссылки в России, но последующая, американская стадия жизни Бродского занимает лишь треть книги. О его женитьбе Лосев сообщает мимоходом, ограничившись одной фразой. Американские годы летят стрелой, словно они были всего лишь кодой, однако этот период был в своем роде глубоким и богатым на немаловажные дружеские отношения, а также самым долгим отрезком творческого пути Бродского как поэта.