«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Он как-то сказал – вы наверняка слышали эту фразу, он наверняка повторял ее не раз; в Стокгольме, в моем присутствии, он сказал одному немецкому издателю: «Ну-у, я очень тщательно выбираю себе друзей». Он намекнул, что друзей у него лишь горстка, и в каком-то смысле это правда – друзей было, пожалуй, около дюжины. Эта фраза предваряла заявление: «И один из лучших и самых важных для меня друзей – Томас Венцлова». Я планировал вернуться к этой сцене попозже; собственно, за этим последовала очень убедительная реклама, адресованная немецкому издателю. Иосиф сказал: «Вам определенно стоит выпустить книгу стихов Венцловы в переводе на немецкий».

Несомненно, Иосиф очень поддержал Томаса Венцлову в критический момент. Мне сразу же вспоминается 11 мая 1975 года, когда этот литовский поэт обратился к ЦК Коммунистической партии Литвы, требуя выпустить его за границу. Спустя неполный год, 1 апреля 1976 года, Бродский написал в «Нью-Йорк ревью оф букс»: «С тех пор о нем ничего не слышно, и в свете событий, описанных в известных нам документах, становится страшно за его будущее». И продолжил: «Томас Венцлова – литовец, что дополнительно ухудшает его положение, поскольку мало кто из американцев хоть приблизительно знает, где находится Литва. Позвольте, не утомляя вас уроками истории и географии, констатировать, что Венцлова – лучший из поэтов, ныне живущих на территории империи, одной из небольших провинций которой является Литва. Я осмеливаюсь во всеуслышание оценивать его произведения таким образом, поскольку в нашем полушарии я знаю их, пожалуй, лучше всех в силу того, что я переводил его стихи на русский»[87].

Этот отрывок не передает всей резкости и пронзительности короткой статьи Бродского, опубликованной в ситуации, когда промедление было крайне опасно. Статью он завершил так: «Нам надо действовать эффективно и на гораздо более ранних стадиях. В любом случае стороне защиты требуется намного больше времени, чем стороне обвинения, а время перестает быть хорошей вещью, когда им начинает распоряжаться государство».

Иосиф неустанно старался помочь Томасу и, не сомневаюсь, в какой-то мере действительно помог. В прессе писали всякие гадости про Томаса. Его могли бы упечь в каталажку или отправить в ссылку за то, что он говорил и писал, за то, с кем он общался, и тому подобное.

Как вы познакомились с Томасом? Наверное, уже после того, как в 1977 году он эмигрировал.

Нас свел Иосиф. Я впервые услышал о Томасе, когда был у Бродского в Ленинграде. Еще до приезда Томаса в нашу страну Иосиф уговорил меня перевести одно его стихотворение. То самое, которое посвящено Мандельштаму, оно называется «In Memory of a Poet»[88]. Иосиф называл его крупным поэтом нашего времени, крупным поэтом XX века – и, полагаю, так, вероятно, и есть. Разумеется, в моей душе нашли отклик некоторые темы стихотворения, которое я перевел. Я не знаю ни слова по-литовски, но, чтобы перевести эту вещь, работал совместно с двумя литовскими эмигрантами.

Я уверен, что запомнил бы Томаса, если бы мы повстречались во время одной из моих поездок в Россию, включая те две поездки, когда я виделся с Иосифом в Ленинграде, – в 1967‑м и 1968‑м.

Каким вам показался Томас при первом знакомстве? Какие впечатления у вас остались?

Что ж, он тихий и спокойный, не вспыльчив – держится с достоинством, определенно. Ему присуща основательность.