«Человек, первым открывший Бродского Западу». Беседы с Джорджем Клайном

Оказывается, это дерево – плодовое, яблоня или груша, а значит, назвать его «dark» («темным») – пожалуй, уместно, но назвать его «tall» («высоким») – вряд ли (по крайней мере, в сравнении с сосной или дубом оно невысокое). А значит, слово «tall» в основном выполняет здесь задачу, которой я не одобряю, – оно вставлено ради рифмы с «fall» в следующей строке.

Вам наверняка известно, что Бродский очень тонко воспринимал времена года, особенно совпадение начала года с концом жизни. Рассмотрим его стихотворение «На смерть Т. С. Элиота» 1965 года. Первая строка – «Он умер в январе, в начале года»; в моем переводе – «He died at the start of year, in January». Бродский считал: в каком-то смысле уместно, что Оден умер в конце сентября, когда плоды созревают и падают на землю. А смерть Одена Бродский образно назвал «the heaviest fruit of all»:

Among the fruits of this fallyour death is the most grievous one.

Так или иначе, он разрешил Спендеру включить свою «Элегию» в сборник стихов памяти Одена, изданный в 1975 году.

Знаете, что произошло впоследствии? Вы-то точно знаете.

Расскажите свою версию.

Впоследствии он сказал: «Боже мой, я разрешил Спендеру опубликовать мое стихотворение в сборнике памяти Одена». Иосиф осознал, что тем самым «испортил книгу, которая в остальном вполне хороша». Обратите внимание: он никогда не включал «Elegy to W. H. Auden» в сборники своих стихов, меж тем как более поздняя и намного более удачная «Elegy: For Robert Lowell», впервые опубликованная в 1977 году в «Нью-Йорк ревью оф букс», в 1980 году была включена в книгу «A Part of Speech».

Так или иначе, он написал «Elegy to W. H. Auden» сразу на английском, в честь Одена и его родного языка. Он защищал это стихотворение от моей критики – и, предполагаю, от критики других людей, от утверждений, что в качестве стихотворения на английском она попросту не работает. Так было в 1973–1974‑м, когда, как я уже говорил, он владел литературным английским языком пока еще не в полном объеме.

В тот же период он одобрил решение Карла Проффера опубликовать в «Рашен литератур трикуортерли» «плохие до неловкости» (как выразился Дональд Холл) переводы нескольких стихов, выполненные Джейми Фуллер. Исходя из своих тогдашних познаний в английском, Иосиф удостоверился, что Фуллер воспроизвела его ритм и размер, но в то время Иосиф еще не замечал тех чудовищных огрехов, в том числе «избитых поэтизмов, мертвых метафор, архаизмов и пресных абстрактных понятий», которые сразу бросились в глаза Холлу[98]. Бродскому понадобилось несколько лет – самое малое, три или четыре – чтобы овладеть литературным языком свободно и самостоятельно осознать то, что я и еще несколько человек говорили ему с самого начала, – а именно что в качестве стихотворения на английском его элегия не работает, и тогда он от нее отрекся, вслух пожалел о том, что разрешил включить ее в сборник памяти Одена.

Повторная публикация этой элегии в «Нью-Йорк ревью» ужаснее всего тем, что читатели (особенно те, кто почти больше ничего у Бродского не читал) предсказуемо сочтут по этому образчику, что Иосиф и впрямь, как заявил тот британец, – «посредственность мирового класса».

Его взаимоотношения с переводчиками уже породили целый, отдельный поджанр литературы. Можно вспомнить книгу Уайссборта «Из русского с любовью»[99](From Russian with Love). Но есть и другие воспоминания.

Если говорить обо мне, то в нашем с Иосифом случае взаимоотношения «переводчик – автор» первые лет двенадцать-пятнадцать, примерно с 1967 по 1982 год, складывались прекрасно. Когда в библиотеку Бейнеке в Йельском университете поступил мой дар – пять коробок материалов, в основном связанных с Бродским, Филип Кленденнинг написал в экспертном заключении: из случайной выборки писем, с которой он ознакомился, явствует, что нас связывала не только настоящая дружба, но и очень плодотворная и гармоничная совместная работа.

Вы имеете в виду вот этот отрывок из его экспертного заключения: